Комментарий | 0

Как умирал писатель

 

 

 

Лучшие вещи Валерия Авдеева, наверное,  можно будет читать и через сто лет. Как принято в таких случаях говорить, у него в запасе вечность. Туда он вошел с живыми людьми – своими литературными героями.

Я люблю рассказы «Два одиночества», «При своем деле». Признаю его мастерство стихосложения. В 1971 году, приехав к Зинаиде Лихачевой, детской писательнице, я начал смотреть на Сынтул как на творческую мастерскую. Любая березка на окрестных холмах – натурщица. Каждый прохожий на улице – словно вышел только что из книг или публикаций местных талантов. Трио мастеров – обладавшая даром делать прозу прозрачной Лихачева, ясно чувствовавший себя на природе, написавший стихотворение-шедевр «Вешние воды» Борис Шишаев и как бы еще не развернувшийся в полную мощь Валерий Авдеев – работали здесь в одно и то же время.

Лихачева умерла в начале 90-х. О смерти Авдеева его друг, поэт Евгений Артамонов, в 2003 году рассказывал: «Валера поехал по озеру нарубить жердей для хозяйства. Он последнее время жил у престарелой матери. Ни его, ни его лодку не могли найти несколько дней».
Прощание устроили в церкви. Речь над гробом произнес одноклассник, который сидел с Валерием за одной партой, отец Сергий.

Мы с Авдеевым ни разу в жизни не поговорили, хотя и виделись. Не пришлось с ним выпивать. А трезвого я его ни разу не встретил.
В Сынтуле вспомнилось удивительное. Тридцать два года подряд я слышал одно и то же: мол, талант у Авдеева был, а теперь пропит. Слышал – даже когда вышли из печати десять замечательных его рассказов, несколько хороших оригинальных стихотворений. И все же до смерти говорили и говорили: у Авдеева уже все в прошлом. Очень удивила – об этом говорил отец Сергий – детская кличка Седой. Словно Валера уже был мудрым стариком в детстве.

Переимчивость его была сродни пушкинской. Но Пушкин брал иногда темы, жанры, мотивы у Шекспира и Байрона, Авдеев – у друзей-рязанцев. Например, Евгений Маркин писал балладу «Рязанские грибы», Авдеев – как последователь земляка – «Русский погреб». Валерий откликался также на другие вещи земляков. Но писал – свое. И это относится и к стихам, и к прозе.
Авдеев-прозаик проще и смелее, чем кто-либо из рязанцев. Вот фраза о воздухе при выпавшем первом снеге: «Люди еще во сне дышали этим животворным наркозом и просыпались бодрые, с ясным ощущением предстоящей радости». А вот – о тальнике: «Прутья его становились гибкими, эластичными». Слова эти «наркоз», «эластичные» – точные для него самого, сына отменного сынтульского врача Николая Ивановича Авдеева.

В двух шагах от дома была отцовская больница – с режимом, четкими предписаниями, пациентами, городскими, а одновременно и многолетними культурными обычаями. А прямо под домом – древнее гигантское озеро. Многодетной семье не хватало зарплаты отца, жили с подворья, с того, что возьмут у природы. «Для кого мерцают листья, хвощи, светлячки и сладко булькает вода? Сознают ли они, что им внимают едущие в лодке усталые люди, которым от этого необъяснимо хорошо? Вряд ли... Мы удалимся – продолжится то же самое, теперь, может быть, к радости ночного рыбака», – писал Авдеев в рассказе о поездке с отцом за дровами.

Сила и смелость Валерия Николаевича Авдеева – в изображении лично поразившего его в детстве. Он об этом написать мог только сам. Ведь знал это, сокровенное, один он. Кто из его знакомых литераторов мог без прикрас, коротко и просто изобразить собственного отца? Того отца, который после смерти первой жены «сильно мучился, пробовал запить, но вовремя спохватился – на руках было трое детей. Трудовая лямка спасла его.
Года через два он женился снова. И один за другим у него появились еще пятеро, в том числе и я». Отцу посвящены два рассказа из тех десяти.
Все они опубликованы в коллективном сборнике в 1984 году.

Детали почти в каждом абзаце изумляют. Женщина в рассказе «Как резали поросенка» передвигала в русской печи махотки и чугуны, «ловя на свое немолодое лицо багровые отсветы из огнедышащего зева». А вот портрет из рассказа «При своем деле»: «Это был громадного роста деревенский парень, с продолговатым, как огурец, лицом и большим кадыком на жилистой шее».

Все 80-е годы по Рязани ходила молва: рассказы Валерия Авдеева с ходу берут столичные еженедельники и «толстые» журналы. Вслед за такими публикациями в то время открывались двери лучших издательств. А дальше – дорога к всесоюзной славе. Если, конечно, ты, уловив удачу, идущую в руки, станешь работать много и носить, и носить рукописи москвичам. Увы, Авдеев мало носил их. И, думаю, не одно пьянство виной тому.

Он, повторяю, писал о сокровенном. Он наделял им и героев. Взять хотя бы мальчиков из рассказов «Встречный ветерок» и «Красный сарафан». Первый мечтал прокатиться на мотоцикле, второй – играть на скрипке. Оба получили желаемое. И оба в конце концов уничтожили предмет своей мечты. Первого мальчика лишил собранного из рухляди своими руками мотоцикла Винт-хам, владевший документами на эту рухлядь. Второй мальчик думал: «И так всегда: сначала ничего не получается, потом – медленно – что-то начинает выходить и наконец вещь отшлифована и закреплена... А потом? Опять все сначала, с азов... Неинтересно».

Раз дело уже сделано, то его и на свете нет – правило для пренебрегающих своим талантом. И в конце рассказа «Красный сарафан» «Сережа бросается к дивану, приподнимает его, сует скрипку под ножку и резко шлепается на сиденье... Кррык! – хрупнуло лаковое дерево, будто бы лопнул ведьмин череп...
– Сергей, что там у тебя? Ты опять замолчал, – слышится голос матери.  Ей никто не отвечает. В комнате пусто. В раскрытые створки окна свободно влетает ветер...»   

После напечатания в коллективном сборнике десяти изумительных рассказов отдельная книга прозы у Авдеева так и не появилась. О сокровенном, конечно, можно писать нечасто, слишком много нужно сил.

В стихах Авдеев, по-моему, – обычный рязанский поэт. «До деревни – верст пятнадцать...», «Иван-да-марья», «Увожу в деревню сына», «Протопленная печка...» – эти названия, как, впрочем, и темы встречаются в Рязани у очень и очень многих. В 80-е годы ходила молва: стихи Авдеева, в отличие от прозы, в Москве принимают далеко не всегда на «ура». Но зато в Рязани его славили поэты как поэта! Его взяли в бюро пропаганды художественной литературы при областной писательской организации – он отправлял группы литераторов на заводы и в колхозы-совхозы, к гостеприимным хозяйственникам. И сам ездил. Платные эти выступления давали какой-никакой, но достаток.

А как же книги? В 1988 году вышел сборник его стихов «Родня», где в аннотации о 38-летнем человеке сказано: «Молодого поэта привлекает сельский быт». Что ж, рязанцам издаваться было нелегко – очередь Авдеева подошла поздно. Год спустя его приняли в Союз писателей СССР. А потом в России начался бум книгоиздания. За двенадцать лет на район области в среднем пришлось не менее сорока книг местных авторов. О Рязани и говорить нечего – тут, наверное, издавших книги литераторов больше, чем читателей. И за все это время Авдеев выпустил только крошечный сборничек «Трилистник». В коллективных сборниках, правда, его никогда братья-литераторы печатать не забывали. Писал он иногда стихи лучше, чем раньше. Получал престижные российские и стран ближнего зарубежья премии.

Незадолго до смерти писателя Борис Шишаев мне рассказывал: «Валера захандрил. Несколько лет назад его мать собрала ему деньги на книгу, отдала в издательство. А он там, кажется, и не появился». Пренебрежения к сделанному собой, к огромному таланту у Авдеева было немало.

«Причина смерти не установлена», – сказала женщина у церкви, глядя в бумагу из морга. Все перед смертью у человека – как он жил. У каждого человека. На могиле плакала Катя Сафонова. Тяжело выглядели другие, совсем сгорбился Шишаев... А по Сынтулу мчались, сбегая к озеру от жары, люди в автомашинах, в поселке пустовали улицы – на солнцепеке и пять минут выдержать было трудно. А в доме матери – как в конце рассказа «Красный сарафан»: «Ей сын не отвечает. В комнате пусто. В раскрытые створки окна свободно влетает ветер».

Как жил Авдеев, так и писал.

 

Валерий АВДЕЕВ
 
РОДНЯ
 
В деревеньке моей
Под Касимовом
Был хороший сосед
У меня –
Простоватый Витюня Косынкин,
А по прозвищу просто –
Родня.
Мы на прозвища даровиты:
Метим верно –
Не в бровь, а в глаз:
За свою поговорку Витя
Прозван был
В деревне у нас.
Вот, к примеру,
Я брёвна ошкуриваю,
Он спешит ко мне, семеня:
«Эй, соседко,
Давай перекурим!
Все мы люди одни –
Родня!»
И пока я ищу сигареты,
Улыбается он, труня:
«Э-э, своих-то,
Наверное, нету...
Ты моих покури, родня».
Перекурим
И оба за скобели –
Кто с вершинки,
А кто с корня...
Не любил он сидеть
Обособленно –
«Все мы люди одни –
Родня!»
А потом по деревне Витюня
Бескорыстный пойдёт,
Как свет, –
Где топориком с кем-то
Потюкает,
Где какой-то подаст совет,
Там поправит жердину в прясле,
Там поможет запрячь коня -
И всегда поговоркой
Подмаслит:
«Все мы люди одни –
Родня!»
Дом ли ставят
Кладут ли печку,
Или косят цветастый луг,
С бреднем бродят ли
В мутной речке,
Иль на пашне
Готовят плуг,
Ворошат ли медовое сено,
Или свадьба гудит, звеня, –
Наш Витюня
Всегда со всеми,
А иначе нельзя –
Родня.
Коль пора обеда приспела,
Шёл Витюня
К ближайшей избе
И садился с хозяином смело:
«Я, родня, похлебать к тебе».
И жуя, добродушный Витя
Приглашенья с улыбкой ронял:
«Вы ко мне
Гостевать заходите:
Все мы люди одни -
Родня!»
 
Но не только нашу
Округу
Признавал за родню
Родня.
Прокатила как-то по лугу
«Волга» новенькая одна.
Прокатила, остановилась.
Вышел дядя –
Важнецкая стать! –
И к Родне:
– Эй, скажи-ка на милость,
Где бы здесь нам
Получше пристать?
– Поезжай вот за этот лесочек
Там, у речки,
У старого пня,
Есть полянка –
Ни ямок, ни кочек...
Хочешь, я провожу, родня?
– Хм, «родня»!..
Отыскал родного...
А куда ж я тебя посажу?
Здесь же дамы
И куча съестного...
– Я и так, родня, провожу! –
И пошёл впереди машины,
И подпрыгивая, и семеня,
Только слышалось
Дамам с мужчиной:
«Все мы люди одни –
Родня…»
 
Славный лагерь устроили гости!
И частенько Родня из леска
Земляники полные горсти
Развесёлым гостям таскал.
– Вот, покушайте землянички.
Ах, проглотите язычок!.. –
И чирикали дамы, как птички:
– Право, чокнутый!..
– Дурачок!
А мужчина бросал из палатки:
– Ох, сюсюканья не терплю!
Уж скажите,
Мозги не в порядке,
Или проще – аля-улю!.. –
Но Родня
Не слыхал издёвки –
Он уже
У прибрежного пня
Повторял,
Следя за поклёвкой:
«Все мы люди одни -
Родня!»
 
Вечер душу ласкал
И тело,
Золотинками речку кропил.
В этот вечер
Гостям захотелось
Закатить
Небывалый пир.
У мужчины на всякий случай
(Без спиртного – одна тоска!)
Заготовлен был
Сидр шипучий
И обилие коньяка.
На скатёрке тресковая печень
Появилась,
И сервелат,
Апельсины,
А к радости женщин –
Шик! – бабаевский шоколад!
Гомонили, шутили плоско,
И заигрывая, и визжа,
И в глазах
Похотливым лоском
Хмель поблёскивал
У горожан.
И в разгар бесшабашной гулянки,
Целования и хохотни
Неказистая,
На полянке
Появилась фигурка Родни.
Подойдя к городскому люду,
Он присел, колени обняв:
– Я от скуки
С вами побуду:
Все мы люди одни –
Родня...
Возмущённо взглянули гости,
Будто грязью плеснули на них,
У мужчины искорки злости
Промелькнули
В глазах хмельных!
Он уж было рванулся к Вите...
Но с ухмылкой умерил накал:
– Ну-ка, девочки,
Принесите...
Принесите ещё коньяка! -
И Витюне кружку набухав,
Он себе чуть плеснул:
– Ну, родня! –
И добавил хрипло и глухо:
– Только правило:
Пить до дна! –
И, не дав прикоснуться
К блюдам,
Что стояли, собой дразня,
Вновь наполнил
Витюне посуду:
– Пей, родня!
И опять – до дна!..
Было, рюмочку наливали
На весельях – и то одну,
Как родного, оберегали
Деревенские люди
Родню:
Не прикладывайся,
Знай, мол, меру.
Не от жадности,
Не со зла
Убирали водку-холеру
От Родни
На конец стола.
Здесь же вольно
И без пригляду
(Впрочем, был пригляд,
Да иной)
Осушил две бутылки кряду
Простоватый Родня родной.
Тяжело поднимался Витя,
Полон каверзного огня.
– Вы уж, братцы,
Меня проводите...
Все мы люди одни –
родня... –
Но Родню провожать не стали.
Из-под ног
Уходила
Земля...
Дико дамочки хохотали
На Витюнины вензеля.
Он поплёлся к жилью родному,
Бледен, жалок –
А не смешон...
И остывшего,
Возле дома
Его утром пастух нашёл.
Он лежал в мураве шелковой,
Распластавшись,
Землю обняв,
Никому не желавший
Плохого
наш родной человек –
Родня...
 
Утешенья на родине ищут.
Вот и я
В дорогие места
Прикатил
И пошёл на кладбище –
На кладбище пошёл неспроста:
Здесь в углу,
Под берёзовой сенью,
На кресте ещё надпись видна –
Без каких-нибудь пояснений –
Только слово одно:
«РОДНЯ».
Я приник к деревянной оградке,
Я на холмик рассыпал цветы...
– В мире было бы всё в порядке,
Если б был он, Родня,
Как ты.
Верен я твоему завету:
«Все мы люди одни –
Родня»,
Но, случалось,
сживали со свету
И выкручивали меня.
Я доверчиво –
Весь наружу –
Открывался в беде шальной,
Но порой не вникали в душу,
Похохатывали надо мной.
Я стучал в незнакомые двери,
Я просил обогреть, помочь –
«Как мы, парень, тебе поверим?..
Тоже – шляются в ночь-полночь!..»
Но огулом всех не ругаю,
Воздаю и хвалу, и честь:
Есть она,
Родня дорогая!
Непременно на свете есть!
В каждом крае,
В любом народе
С непреклонным течением дней
Разрастается эта порода –
Люди всё родней и родней!
К одному путеводному свету
Буду рваться
До смертного дня –
Знаю,
Каждый уверует
В это:
Все мы люди одни –
Родня!

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS