Комментарий | 0

Его глагол...

 
 
 
(1907- 1982)
 
 
 
 
Он падал на улице – думали пьяный: а он был болен, так тяжело, что, составленный из осколков собственной жизни, словно…проклинал её, непонятную, когда-то начавшуюся прекрасно, сулившую литературный взлёт…
 
 Отец, проповедовавший некогда христианство среди алеутов, отличался жёсткостью, и когда младшему сыну было поручено зарезать козлёнка для вечерней трапезы, и сын, боясь исполнить поручение и считая его чрезмерным, оного козлёнка отпустил, нарушив волю отца, но не был подвергнут наказанию, узнал – ибо отпущенный козлёнок вернулся – силу схождения властности и нежности: в одном пункте отцовского решения…
 
 Мама, ах, нежность, ах, шёлк её дыхания, считала, что в будущем люди будут лёгкими, полупрозрачными даже, о чём говорила на кладбище, и отец, слышав её утопические речи, прагматично пожимал плечами: Это фёдоровщина!
 
…и старый русский философ Фёдоров приподнимался со своего тяжелого сундука, улыбаясь благодушно и луковато…
 
 Варлуша – так тепло называемый в недрах семьи – узнал то, что, став опытом, перемалывало внутренний состав человека адскими жерновами, и, сохранившись – и как человек, и как сочинитель, утверждал, что лагерный опыт не имеет никакого позитива.
 
Вообще.
 
Он – единственный, кто имел право на такое утверждение: создавший циклы рассказов из жизни – той, адской абсолютно, лишённой измерения последнего аккорда Данте, опровергающей этот аккорд – падал на улице, будучи уже освобождённым, для и ведя нищенскую жизнь, покупая у уличной торговки, что вызывало её удивление, сразу по сорок пирожков…
 
…у всех спрашивавший снотворное: ибо голодать – можно, но без сна – выдержать долго не получится.
 
Он, лучше, чем кто бы ни было другой, прекрасно знал подлую пытку бессонницей: не физиологически-естественной, а навязанной, искусственной: под бравые ухмылки патлатых палачей, посчитавший муки других – мерой своей жизни.
 
И он, прошедший мясорубки, в реальность которых не поверил бы и протопоп, вечно возносящийся огнём над нами, писал, обращаясь к нему, своему брату:
 
Не в бревнах, а в ребрах
Церковь моя.
В усмешке недоброй
Лицо бытия.
Сложеньем двуперстным
Поднялся мой крест,
Горя в Пустозерске,
Блистая окрест.
Я всюду прославлен,
Везде заклеймен,
Легендою давней
В сердцах утвержден.
 
Мощь, превосходящая силу византийски-европейского органа, вибрировала в его стихах, точно влекла их выше и выше, и, казалось, сам Микеланджело, давший завораживающие картины потустороннего характера, втянувший в них, изображённых на плафоне Сикстины, некоторую часть человечества, отвечает русскому мученику…
 
…оставшемуся живым – против всех правил: ибо пытки, через которые он прошёл, были более «яркими», нежели те, что великолепный Илья Грабарь сводил в свод, исследуя античеловеческие художества инквизиции…
 
 …редактор наливает ему рюмку настоящей абхазской чачи, и он – Варлам Тихонович Шаламов – выпивает.
 
Редактор говорит, что он – яркий и сильный писатель, и за это: за рождение нового! – стоит выпить…
 
Шаламов пьёт…
 
…естественно, русский порок-счастье не коснулся его: времени не было…
 
 Дальше последует каскад арестов, и годы того, что не имеет никакого позитивного опыта: опровергая пример Иова, для которого даже бездна лишения всего имела смысл…
 
Но… мы не может взять интервью у Иова.
 
Не можем расспросить.
 
Теперь нельзя расспросить и Шаламова: ни о чём – только его книги…
 
И, выпав из книги, краткое, мощно-мускульно-сделанное стихотворение, расскажет, что, сколько бы ни пытали – счастье жизни, её цветы, её высота – не подлежат изъятию из самого сердца сердца, из недр алхимической субстанции, живущей вечно:
 
Цветы на голом горном склоне,
Где для цветов и места нет,
Как будто брошенный с балкона
И разлетевшийся букет.
 
Они лежат в пыли дорожной,
Едва живые чудеса...
Их собираю осторожно
И поднимаю – в небеса.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS