Литературная критика

 

                                              Вера Леонидовна Андреева                                                               

    

 

Не скрою, что «Детство» Вадима Андреева произвело на меня столь сильное впечатление, что вызвало необоримое желание познакомиться и с воспоминаниями его младшей сестры – Веры и его дочери Ольги, тем паче, что  в Орле на сайте  музея Леонида Андреева – отца Вадима и Веры – утверждалось, что все дети Леонида Андреева унаследовали от него литературный дар.  С этим трудно согласиться, поскольку из шести его детей (включая и его приёмную дочь от второй жены) писателями  стали только дети от первого брака – Даниил Андреев, поэт и автор знаменитой мистической «Розы мира» и Вадим Андреев – поэт и автор нескольких автобиографических прозаических произведений, опубликованных в СССР в период «хрущёвской оттепели». Вера Андреева (1910 – 1986)  начала писать воспоминания только после возвращения в Советский Союз в 1960 году. Я  посмотрела каталоги РГБ и РНБ – они содержат информацию только о разных изданиях двух её произведений, перечисленных в сноске.

Снова перед читателем пройдут персонажи и события из жизни семьи Леонида Андреева. Но как они отличаются от описаний Вадима!  Вера даёт представление о своём, в общем-то, безоблачном  детстве с родным отцом, матерью, бабушкой, тётей Наташей, которая фактически вела хозяйство и занималась детьми. Леонид Андреев в воспоминании дочери предстоит совсем другим человеком по сравнению с воспоминаниями Вадима, для которого отец был недосягаемым, я бы сказала каменным, бессердечным монументом, к сердцу которого мальчик многие годы пытался найти тропинку.  Вера напишет об отце, что «... Папа был остроумным и весёлым старшим другом, учителем и озорным товарищем наших игр... (стр.15).  «И папа уступает нашим просьбам, надевает свои огромные валенки, отделанные кожей и, весёлый, с развевающимися ушами меховой шапки, отправляется вместе с нами. Мы страшно любили  эти прогулки с папой. Он выдумывал всякие замысловатые состязания, он вникал во все наши законы езды и тут же сочинял новые, хохотал вместе с нами и валялся в снегу, смешно задирая чёрную бороду, когда снег забирался за шиворот» (стр.14). В редкие зимние прогулки Вадима с отцом  Л. Андреев  сосредоточенно молчал, не принимая попыток подростка сблизиться с ним, раскрыть перед ним свой духовный мир. Вадим, тем не менее, пытается оправдать отца тем, что он не любил маленьких детей.

В памяти Веры отец оставался другим. С изрядной долей юмора она описывает эпизод с братом Саввой,  безоговорочным любимцем родителей. «Один раз Саввка пришёл со страшным рёвом к папе и пояснил: “Я Веку бю-бю, а она не пацет!” Он меня, видите ли, бил, а я из упрямства – потому что обычно я была жуткой рёвой – на этот раз плакать не захотела  – от огорчения, что я не плачу, когда ему этого хочется, Саввка сам пустился в рёв и пришёл жаловаться на меня папе. “А ты палкой не пробовал?” –  спросил папа и к превеликому Саввкиному возмущению отшлёпал его» (стр.21). 

Оба мемуариста отмечают отнюдь не одинаковое отношение Леонида Андреева и его второй жены к своим детям, выделяя Савву – первенца писателя от второго брака с Анной Ильиничной Денисевич (Корницкой по первому мужу). Савве разрешалось всё, именно его часто брали с собой родители во время путешествий на яхте или поездок.  Саввой восхищались все, даже незнакомые люди засматривались на него на улицах, восхищаясь его красотой. Казалось бы, при такой всеобщей любви и вседозволенности он должен был бы вырасти законченным эгоистом – эгоцентристом. Ан нет, в «Эхе прошедшего» Вера напишет о том, что он был добрым и отзывчивым, поддерживал тёплые отношения  с Валентином – младшим родным братом и сестрой, с безмерным почтением относился к своей матери, которая именно на него опиралась после смерти Леонида Андреева, когда она приняла решение уехать из Финляндии в Европу. Вера Леонидовна подчеркнёт в Савве непреходящее чувство неудовлетворённости собой из-за того, что он не оправдал  надежд своей матери.

Старшие дети Леонида Андреева? «Брата Даниила[2] я не помню, –  написала в воспоминаниях Вера. – Один раз только худенький беленький мальчик  сидел на камне около кухонного крыльца. “Это ваш брат Даня”, – сказали нам.  Даня всегда воспитывался и всегда жил у родных своей матери Александры Михайловны в Москве» (стр. 22).  Относительно брата Вадима Вера напишет более подробно: «Вадим был гораздо старше и жил где-то у родственников, приезжая на Чёрную речку только на летние и рождественские каникулы. Он был худой подросток с ужасно жёсткими волосами, которые, как щетины, протыкали его берет и торчали наружу. (...) Мы относились к нему как к взрослому, уважали и слушались безоговорочно» (стр.22). 

Говоря о старшем брате, Вера в своих воспоминаниях не скрыла  один, поразивший её  в детстве эпизод, дипломатично обойдённый Вадимом в его книге, –  о  взаимоотношениях пасынка  с Анной Ильиничной, второй женой отца. Напомню, что после женитьбы на ней Леонид Андреев потребовал от сына называть Анну Ильиничну мамой, что ребёнок и был вынужден делать.

«Я знала, что наша  мама приходится Вадиму мачехой, но не придавала этому никакого значения, просто не задумывалась над этим, но однажды я слышала, как он вбежал, рыдая, в комнату и, перед тем как хлопнуть со страшной силой дверью, закричал пронзительным голосом: “Мачеха!”. Какое холодное, жестокое слово! Оно прокатилось по всему дому, и я в первый раз подумала, что Вадим может быть каким-то несчастным, каким-то неполноценным, как будто у него не хватало руки или ноги» ( стр. 21). Да, даже ребёнок понял, а вот Анна Ильинична...

Впрочем, Вера оправдывает свою мать, жизнь которой была посвящена только «служению» Леониду Андрееву: «служение ему  – преданное, напряжённое, болезненно-страстное». Собственные же дети «мало видели её – вечно занятую, озабоченную строгую. Мама старалась  быть ласковой, порой, как бы пробуждаясь, вдруг начинала интересоваться нами, брала на руки, расспрашивала. И невольно мы разочаровывали её, казались заурядными (курсив мой – Т.Л.), диковатыми, мало ласковыми» (стр. 46). И: «Холодный взгляд маминых чёрных глаз обладал такой выразительностью, что замораживал самое буйное веселье, смех  тотчас же превращался и становилось даже непонятно – с чего это мы так развеселились» (стр.62).  Вера описывает страх, который её охватил, когда по совету тёти Наташи мать решила взять её с собой в поездку и облегчение, когда поездка дочери с матерью (sic!) не состоялась. 

 

Вера Леонидовна Андреева с мужем.

 

Выделив курсивом заурядность собственных детей Анны Ильиничны, невольно задаёшь с вопрос, а судьи кто? Была ли незаурядной сама Анна? Корней Чуковский в «Дневниках» о её отце написал, что он назвал своих дочерей Анна (Матильда) и Анна (Виктория). Сначала Леонид Андреев сделал предложение Анне-Виктории и только после её отказа женился на сестре – Анне-Матильде. Правда, незаурядное редкое имя Матильда[3] тотчас же исчезло после её замужества, оставив только весьма популярное (заурядное?) – Анна[4]. Вера отмечает мужской склад ума матери, её неприятие мещанства и то, что Анна Ильинична «серьёзно занималась музыкой», но...  опять-таки заурядное хобби для себя. Незаурядным, на мой взгляд, оказалось кредо Анны Ильиничны: «...маме очень хотелось активно участвовать в чём-то конкретном, в труде, приносящем зримую пользу окружающим, – пусть этот труд физический, он всё равно приносит удовлетворение и даже счастье тому, кто работает. Таково было мамино кредо, но всю свою жизнь маме не пришлось своим собственным трудом зарабатывать себе на пропитание, на содержание своих детей, – за всё это раз и навсегда заплатил папа (курсив мой – Т.Л.)» (стр.374). Так что «служение» Леониду Андрееву оказалось  не напрасным, во всяком случае, в финансовом смысле.

Но, объективности ради, всё-таки нужно отметить, что в ледяном сердце этой «снежной королевы» всё-таки были небольшие кусочки, в которых билась живая горячая кровь. Конечно, самый большой горячий ключ принадлежал Леониду Андрееву, после смерти которого «... Из её жизни как будто вынули тот стержень, на котором она держалась, и она рухнула бесшумно и превратилась в груду жалких обломков. Мы были слишком малы, глупы и ничтожны в своём бессилии заполнить страшную пустоту маминой жизни. Она  металась в тоске» (стр.84).   И второй ключ поменьше был связан с Саввой. Когда уже в Италии он заболел дизентерией и был на пороге смерти, она две недели в больнице не отходила от сына ни на минуту и позже дома  педантично соблюдала даже малейшие указания врачей. Но это естественное свойство матери. Точно так выходила и тоже  самого любимого сына – Леонида и его мать. А вот  при частых, в том числе тяжёлых болезнях Веры матери рядом не было. Девочка не отвечала её эстетическим идеалам? Да и в судьбе Нины, дочери от первого брака А.И., насколько  можно судить по воспоминаниям сестры, её участие ограничивалось, я бы сказала, «советами постороннего». Даже когда позже в Праге Нина решила выйти замуж за «нищего студента», она её не слишком отговаривала, правда предупредив, что ей придётся всю жизнь пребывать в нищете, что и сбылось по словам Веры. 

А вот к Савве...  Когда Анна Ильинична заболела тяжелейшим тифом и более двух недель  была без сознания,  –  напишет Вера: « ... В те редкие минуты, когда сознание возвращалось к ней, мама просила бумагу и карандаш и исписывала целые страницы. Это были письма к десятилетнему Саввке, в которых она изливала любовь к нему, раскрывала перед ним весь мрак своего одиночества  и навсегда прощалась с ним. Что мог понять глупый, маленький Саввка и как страшно была одинока наша мама, если у неё не было ни одного родного человека, кроме маленького сына?» (стр. 90).

Как же в такой семье, где родители предавались «служению» – отец литературе, а мать – отцу, воспитывалось их многочисленное потомство? Как  и Вадим, находивший себе утешение  в книгах, с трепетом относившийся к отцовской библиотеке, так и Вера подчёркивает роль книги в её детстве: «С самого детства мы были окружены книгами. Все мы читали запоем, и мне кажется, что во времена своего детства я прочла большую часть книг, прочитанных мною за всю жизнь». Конечно, были  какие-то гувернёры и у Вадима, и гувернантки у младших детей, но никакой системы в образовании не было. Наказывалась лень и нерадивость, наказание пустотой – ребёнка закрывали на целый день в пустой комнате без мебели с матрасом на полу, даже обед просовывался через чуть приоткрытую дверь; «как арестанту», напишет Вера позже в воспоминаниях. И только добрейшая тётя Наташа  поздно вечером тихонько проведёт «арестанта» в кухню посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь вкусненького.

Учителя сменялись, даже сама Анна Ильинична попробовала поучить собственных чад игре на фортепьяно, но, не обнаружив в них зачатков гениальности, быстро отказалась от этого начинания.  Ей же, как деловой женщине, принадлежала идея использовать Вадима, с разрешения отца пропустившего один год обучения в гимназии и жившего на Чёрной речке, в качестве учителя русского языка и литературы. Читая воспоминания  Веры о Вадиме как учителе, невольно вспоминаешь  строгого «педагога» –  студента из повести В. Андреева «Детство», которого Вадим не только не любил, откровенно боялся и даже лицемерно ответил на вопрос гувернёра, что он его любит. «Учителем Вадим был весьма суровым и требовательным. Его система заключалась в том, что он не обременял нас грамматикой, а заставлял много читать, рассказывать прочитанное и писать диктовки и сочинения. Мы писали и писали без конца» (стр. 21). Позже в «Эхе прошедшего» Вера признает, что Вадим-таки выучил их русскому языку, с которым у неё с Тином (Тин – так звали домашние самого младшего сына Л. Андреева  –  Валентина.  – Т.Л.)   не было проблем при учёбе в гимназии в Чехословакии. 

Хотя... вспоминая о том, как Вадим заставлял их учить наизусть стихи, Вера с изрядной долей юмора описывает эпизод с образовавшейся в голове «кашей» от бездумной зубрёжки стихов. “.. я однажды спросила папу: «Кто такие флюгеране?» –  «Что такое?» –  спросил папа, ничего не поняв. « Ну, флюгеране  – Такой, наверное,  народ,  вроде англичане».  – Да откуда ты взяла?» –  «Ну как же: “не гнутся высокие мачты, на них флюгеране шумят”», пробормотала я. Папа дико захохотал  и пошёл вон из комнаты. Ещё долго я слышала его удаляющийся хохот и возгласы:  «Нет, ты только послушай, Аня, что Верка говорит: “флюгеране... народ такой... ха-ха-ха!”».  После этого я уже не рисковала приставать с расспросами и только про себя недоумевала над непонятными словами...» (стр. 67). И снова задаёшь себе вопрос, а почему бы отцу-писателю(!) не объяснить ребёнку, да заодно и учителям, что стихи нужно не заучивать на слух, а читать и спрашивать о непонятном. Интернета в то время ещё не предвиделось.

Надо, тем не менее, воздать должное Анне Ильиничне: своих детей после смерти мужа она устраивала только в русские гимназии. Поэтому она с семьёй уехала из Финляндии, где после революции закрылись русские гимназии, в Берлин, Прагу, пока, наконец, не обосновалась в Париже. Гимназическое образование было необходимым условием для последующего поступления в университет. В Праге в гимназиях – мужской и женской, естественно, о совместном обучении в те годы речь ещё не шла: учились  Валентин и Вера в разных гимназиях, жили в разных пансионах,  мрачный вид которых очень не понравился Анне Ильиничне.  Савву, возможно поэтому,  она оставила при себе. В итоге позже, когда она обосновалась в Париже и повела своих детей в гимназию, младшего Валентина приняли в пятый класса, а Веру – в шестой. Савву, хотя он был на год старше Веры, с трудом определили  тоже – в шестой класс из-за плохих знаний по математике потому, что он не учился в школе. После окончания гимназии в 1926 году  семнадцатилетний Савва, рисунки которого высоко оценивал ранее И.Е. Репин, легко поступил в  Académie des Beaux-Arts (Академия изящных искусств в Париже), а Вера?

Вера в воспоминаниях напишет так: «Я безгранично доверяла верности маминых мнений, суждений и критических замечаний. Мы с Тином с каким-то благоговением смотрели на маму, и не могло быть и тени какого-нибудь сомнения в правильности её слов или поступков. Мама всегда была права» (стр. 156).  Однако Вере с помощью Сергея Эфрона – мужа Марины Цветаевой, с которой довольно тесно общалась в Париже Анна Ильинична,– удалось убедить её разрешить вернуться во Вшеноры, чтобы заканчивать гимназию вместе со своим классом; её охватывал страх при мысли об учёбе во французской гимназии с плохим знанием языка и совсем без оных по  нелюбимой математике, к  тому же... в  Праге оставалась и первая подруга по гимназии, и – первая любовь Веры. Описание этого года самостоятельной жизни шестнадцатилетней девушки в самую холодную зиму, пожалуй, самая романизированная часть воспоминаний, где есть и уход её из пансиона на снятую квартиру, и болезнь, и холод, и голод, и раскаяние с последующим возвращением в гимназию... Читаю, и перед глазами   встают трагические страницы из повести Вадима Андреева «История одного путешествия» о перипетиях его существования в Батуми с 7 по 18 марта 1921 года. Но, если там  веришь автору буквально с первой буквы, то эти  страницы «Эха прошедшего» Веры Андреевой мне показались  эхом, докатившимся с батумских страниц старшего брата автора.

Но вернусь к тому времени, когда вызубрившая за пару месяцев весь курс последнего года пражской гимназии Вера с дипломом об её окончании возвращается к матери  в Париж и томится от безделья. «Если бы спросили тогда меня – куда мне больше всего хочется поступить? – я бы сказала по совести, что в университет на филологический факультет, но, увы, такое учение было абсолютно неперспективным, кому я буду нужна со своим французским языком, когда в Париже 200 тысяч русских эмигрантов  (...). Тогда если не филологический, то на медицинский, в Сорбонну, медицина меня всегда интересовала» (стр.355-56).  Сорбонна? Увы, Веру не спросили. Впрочем, я думаю,  мысль о филологическом факультете Сорбонны и к самой Вере пришла уже в Советском Союзе, лет пятьдесят спустя после окончания ею гимназии.  

Помощь пришла от старшего брата – Вадима: « ... наши “родичи”, так мы называли семейство Вадима, дознались о каком-то удивительном Американском госпитале, при котором открыта школа сестёр милосердия. Там в продолжение трёх лет учениц совершенно даром, со всем содержанием (курсив мой – Т.Л.) учат медицинским наукам, они проходят практику тут же в госпитале и выходят высокооплачиваемыми специалистами» (стр.356). Стоические усилия Веры, которой за месяц удалось вызубрить разговорный английский язык (Анна Ильинична устроила её бесплатной домработницей к семейству англичанки, жившей по соседству, которая разговаривала с ней только по-английски, так сказать, бартерная сделка) увенчались успехом, её зачислили в этот госпиталь, однако счастье оказалось недолгим, через полгода её отчислили, так как госпиталь не приносил прибыли. Вера отмечает, что мама не стала её ругать (задаю вопрос, а за что Анна Ильинична  могла бы в данной ситуации ругать Веру? За кризис в Европе? ),  а отправила её поступать в школу массажисток: «... будешь работать в водолечебницах, получать неплохие деньги. А богатые толстухи – они озолотят тебя, если ты своим массажем поможешь им похудеть» (стр.364). Увы, ни водолечебниц, ни богатых толстух не оказалось в окружении Веры, знания которой «пригодились только нескольким знакомым дамам и маме», которой она иногда растирала спину( там же). Брат Валентин, работавший помощником садовника в туберкулёзном санатории сказал ей, что там требуется уборщица.  «Немедленно я отправилась к директору Клячкину, офранцузившемуся русскому еврею,– тот благосклонно выслушал мой рассказ о том, как я училась в американском госпитале и как  стремлюсь мыть полы и убирать комнаты в его санатории... Ура, меня приняли! Я была счастлива...» (стр.365).  Вот уж поистине счастье!  Был доволен и полуголодный Тин, получавший в столовой один обед. Вера «научилась очень ловко собирать в кухне-столовой целые нетронутые порции отказавшихся от еды хилых пациентов... Набрав целый поднос всякой изысканной снеди, я относила его в “охотничий павильон”, где, уже щёлкая зубами, поджидал меня братец» (стр. 366). Но «счастье» Веры у разорившегося Клячкина с поваром из императорской кухни (sic!) счастье оказалось недолгим: санаторий продан, безработная Вера на полученную в санатории зарплату (там на полном пансионе её не на что было тратить) принимает приглашение  американки Эми –  соученицы из Американского госпиталя –  погостить на Ривьере, где они жили на собственной вилле близь Антиба.

Вера отмечает, что на Ривьере много вилл американцев  и англичан, не говоря уже об автомобилях. «Наших соотечественников на Ривьере тоже было много, но из-за своей бедности они не ходили в рестораны, выстроившиеся шеренгой вдоль набережной, они не жили в отелях, они не гуляли днём на пляже среди бездельничающей публики. Они добирались на курорт, чтобы работать мойщиками посуды в отелях и ресторанах, уборщиками» (стр. 367). Прожив полтора месяца в гостях