Литературная критика

         Перед нами поэтический цикл, в котором поэзия стремится не только описывать, но и конструировать миры. В любом из стихотворений, представленном в «День Сенеки», автор работает с пространством как с одушевлённой материей, наделяя природу и время своей особой магией. Венеция, Амальфи, мыс Сенеки, весна — всё это действующие лица, которые дышат, шепчут, прячут лицо веером, «заштопывают» разрезы в бытии. При этом Анна Трифанова мастерски задействует сенсорику: вкус («карамельные лучи», «мятный вкус с солью»), запах («благовония сухих трав»), осязание («поцарапанные колени», «тёплый след лыжни») и слух («звон колокольчиков», «пение цикад»).

 Во всех текстах время не последовательно. Оно «распадается рваными кусками», «нанизывается ан нити дней» и «тает». Это концепция, которой подчиняется механика её мира. При этом смещается бытовое и мифологическое, где рядом с конкретными деталями сосуществуют морские чудовища и письма, опадающие дождём. Обращение же к читателю придаёт стихотворениям интонации исповеди.

 В целом, стиль письма можно охарактеризовать как условное метафорическое барокко. Автор перегружает строки сложными образами, строит такие синтаксические конструкции, которые сложно разобрать с первого взгляда. Очень много парадоксов на страницах сборника, например, «тепло опустошения», «солёный свет моря» или же «сладкая вата снега». Этим вызывается ощущение, что привычные законы мира слегка смещены или вовсе не работают.

 Ритмика во всех текстах не классическая. Она больше интонационная, в которой строки держатся на музыкальных фразах, а паузы и длина фраз вызывают эффект скольжения и медленного (возможно, в некоторых местах излишне медленное) раскрытия образа. Тактильная цветопередача, например, золото и розовый в «Амальфи» или же янтарь и карамель в «Зиме», прекрасно ложится на ритмику, стихотворения хочется «пробовать» и «чувствовать».

 Цикл начинается с обрывков писем в «Уцелевшей части переписки мореплавателя и его невесты». Эта фрагментарная переписка заставляет голоса влюблённых преодолевать расстояние и время, а форма передаёт особое напряжение. Мы, читатели, становимся свидетелями очень личного, а местами даже украденного, словно листаем страницы того, что не предназначалось для чужих глаз. Ключевой художественный ход здесь именно эта «уцелевшесть», неполная история, дошедшая обрывками с её надеждами и утратами:

И папоротника лист засушенный

между страниц письма

в котором буква «А»

слегка размазана,

и слово «навсегда»

не встретилось ни разу…

 Сила этого текста в умении автора соединять детали и масштаб. С одной стороны, перед нами потрясающие пространства с полушариями и небом, а с другой те самые засушенные листы папоротника и эта размазанная буква «А». Любовь, которой пронизано произведение, держится на хрупких следах присутствия другого человека, а не на громких клятвах.

 Трифановское море — это место испытания и вместе с этим место ожидания, где мёртвый парус и пение в волнах вызывают ощущение неопределённости. Путешествие длится дольше, чем оно предполагалось. Мир же невесты совсем другой, он более бытовой, земной: ряска на пруду, парк и мокрый снег, — но не менее зыбкий.

 В стихотворении лейтмотивом выступает свет. Его хочется даже ловить руками — настолько он материален. Чем же выступает здесь свет? Возможно, попыткой схватить нечто неуловимое, как обрывки писем, и сделать что-то поистине хрупкое прочным. В нём соседствует безмолвная вера с отчаянием — такое чувство, что эту связь можно удержать, если очень сильно постараться.

 Другое стихотворение «Там, где белый шиповник, свет…» снова строится на цепочке живописных деталей, складывающихся в акварельную картину:

Там, где белый шиповник, свет,

на песке следы до воды след в след,

крылья осени, стебли дней,

та река, и звездная пыль над ней…

 Звёздная пыль, белый шиповник, те самые следы на песке… С первых строк возникает ощущение лёгкой ностальгии, лирический герой как бы возвращается в место, где время преломлено и течёт иначе. Однако центральный образ тут — нимфалида Илия, и эта бабочка выступает проводником между человеческим «Я» и природой. Момент, ради которого написано стихотворение — её прикосновение к руке.

 Мотивы южных ветров связывают эмоции и природу: «ветра южного сон, и любовь, и страх». Две стороны одного проживания, любовь и страх, выступают чем-то трогательным и уязвимым, но при этом совершенно подлинным. Это красота, которая волнует и слегка пугает своей силой.

 Сложнее и более интересным выглядит стихотворение «Краеугольный камень, крылья, вода…». Это молитва. Молитва-созерцание, где лирический герой с печалью смотрит на столь хрупкое творение и просит о его сохранении:

Краеугольный камень, крылья, вода,

крошечный мир из космоса как на ладони,

вот и всходят, Господи, Твои семена,

береги их, Господи, никто не тронет.

 В Библейской традиции «краеугольный камень» — мощная метафора, и в христианской символике означает опору. Но что такое опора? Исходная точка теории спасения — это и есть Иисус Христос, ведь на нём основана церковь: «Вот, Я полагаю в основание на Сионе камень, — камень испытанный, краеугольный, драгоценный, крепко утверждённый: верующий в него не постыдится». Новозаветное понимание Иисуса подтверждается дальше в «семенах», ссылаясь на притчу о Сеятеле, использованной в трёх Евангелиях: от Матфея, от Марка и от Луки. Семена у Трифановой и есть Слово, за которым стоит Вера. Всё это задаёт масштаб небольшому тексту, и речь идёт не о частных переживаниях, а о судьбе всего мира.

 Эмоциональный центр текста — просьба о защите. Мир хрупок, и его необходимо беречь. Однако тут нет отчаяния, лишь признание ценности того, что существует в мире. Анна Трифанова при этом успокаивает читателя, говоря в конце о том, что «над водами Дух, как тогда, летает». Значит, акт творения продолжается, и всё не зазря.

 Хрупкость мира и ощущение зыбкости воспоминаний встречаются в произведении «Сны о Венеции». Две строфы тут работают на два уровня сна. В первом мы скользим по призрачным образам города, а во втором — выходим в некое условное пространство, где смешивается всё: времена года и измерения. Город при этом лишается конкретики, и вместо площадей окутывается «прозрачной дымкой», в которой мы совершаем «вяжущее скольжение». В такой фиксации внутреннего ощущения Венеция становится метафорой ускользающего опыта, который помнится не фактами и каналами, а ощущениями:

Отдаленное напоминание

Теплом исполненного опустошения,

В прозрачной дымке вяжущего скольжения,

С нажимом прячущего сознание.

 После прочтения остаётся послевкусие лёгкой грусти, без надрыва, со спокойным признанием, что некоторые вещи, к сожалению, нельзя приблизить и нельзя удержать.

 Космическая образность и метафизические рассуждения уже представлены в поэме-медитации «День Сенеки», в честь которого и назван поэтический сборник. Тут Сенека выходит точкой опоры для размышлений о философии и времени, а также космосе и человеческой сущности.

 Вначале он показан в классической стоической позе у моря, «примериваясь к мысли», а рядом с ним — «сестра философия». Очень удачная, кстати, метафора, которая делает абстракцию осязаемой и живой. Всё сливается в начале: и бытовые детали, такие как морская болезнь, и высший регистр с его космосом и галактиками. Это сочетание задаёт тон всему произведению:

Сенека вышел к морю,

глядя за горизонт,

молча шевелил губами,

примериваясь к каждой новой мысли.

Над морем нависла туча,

и чайки стремились туда,

где еще блестела полоска светлого горизонта.

Его сестра философия

была рядом как верное лекарство

от времени и боли.

 Важная линия в поэме (или поэтическом цикле) — это письма самого Сенеки, которые несут голуби, которые падают дождём, и в этих каплях угадываются буквы, а мальчишка ловит их «в алфавите первых снежинок». Идея письма здесь как моста между разными эпохами, ведь слово, однажды произнесённое, живёт дальше и доходит до тех, кто ещё не родился.

 В тексте в целом много мифологических отсылок. Взять, например, Феба с его колесницей или же титанов и нимф со звёздами, превращающихся в морских чудовищ. Античность в Трифановском «Дне Сенеки» видится живой тканью, где каждая нить — это другие эпохи. Однако, как жить-то в таком мире, где ты лишь часть космологического целого? Как не потеряться в этой повседневной вечности бытия? Анна и на это даёт собственный ответ: философия и, главное, Слово являются именно тем ремеслом, которое помогает жить с этой трагедией, никак не отменяя её:

Сказанное вслух

нельзя проглотить обратно,

инструмент из чернил и бумаги,

подобно молотку скульптора,

превращает слова в мрамор…

 Текст оставляет послевкусие напряжённой работы мысли, когда это не крик и не исповедь, а больше как попытка уравновесить себя перед ликом равнодушного мира. В нём есть и стоическое «терпи», и лирическая уязвимость, и даже детская наивная вера в то, что Слово действительно может что-то изменить.

 Образ Сенеки у Трифановой лишён биографических черт: нет ни Нерона, ни самоубийства. Намеренно и обоснованно автор выбирает день, посвящённый уединению. Здесь Сенека не мученик, а мыслитель, чей героизм заключается в способности «снабжать каждый день ореолом изречений». Тонкими мазками Анна Трифанова рисует человека, думающего в тишине, создавая интимный фон: «…молча шевелил губами, примериваясь к каждой новой мысли». Это медитативная поэма, в которой один день из жизни римского мыслителя разворачивается в космическую панораму.

 Главная особенность поэтики Анны Трифановой — это умение объединять вселенское и обыденное в одно целое, но это, конечно, не контраст ради контраста, а способ показать, что философия не отменяет повседневность и именно из бытового рождается космическое. При этом свободный стих автора не распадается на прозу, удерживаясь на смысловых паузах и внутренней ритмике. Форма здесь скрытая, выверенная анафорами и сквозными мотивами.

 Трифанова работает на пересечении нескольких линий: философский верлибр и интертекстуальное переосмысление античности. В отличие от многих других она сдержана и не кричит об эрудиции. Единственное, с кем можно сравнить лирику автора — это «Римские элегии» И. Бродского. Анна Трифанова работает в той же парадигме, но разница в изображении. У Бродского более холодное и герметичное, а у неё — тёплое и интимное.

В целом, территория «Дня Сенеки» — место, где стоицизм не предмет, а температура текста.