Арт-хаус. Роман-химера
Окончание
Еще 2000 слов
...Когда она вернулась, Каролина, заскучав, уже бездумно топила
кораблик струей из душа, что, скорей всего, она проделывала не
в первый раз.
– Так, ладно, хватит играться, будем мыться... – она вылила из
кораблика воду и по-ложила его в раковину, взяла шампунь, встала
на колени перед ванной и стала мыть Кароли-не голову. Та, немного
разочаровывающе лишая повода удовлетворение педагогических мойдодырских
амбиций, была покорна и подчинялась каждому односложному приказанию
и короткому направляющему движению рук; и намыливая губкой уже
стоящей по колено в во-де сопящей Каролине отнюдь не худенькую
розовую мягкую спинку она вдруг ощутила то, что Каролина, наверное,
предчувствовала задним умом, то, в сравнении с чем безнадежно
поблекли и обессмыслились и те редкие щекотные судороги, испытанные
ею еще и не со всеми ее мужчинами и женщинами, она ощутила вдруг
через пальцы чудовищной силы неж-ное жалостливое томление, ей
захотелось придушить, заласкать, защекотать, затискать, разо-рвать,
раздавить об себя это хрупкое беззащитное тельце, захотелось вывернуться
наизнанку, трепещущими в крике связками наружу, наброситься на
этого ребенка и завернуться обрат-но, с ней внутри, проглотить,
поглотить, родить ее обратно, Каролина ойкнула и зашипела, от
слишком сильного нажима мягчайшей губки, она опомнилась, почувствовала
во рту кровь, отклонилась к зеркалу, отогнула уголок полотенца
– оказывается, она прокусила себе губу, – и тут она испугалась,
за себя и за Каролину, у нее и так с головой было плоховато, она
где-то читала про странные полуэротические отношения кормящей
матери и младенца, но, Господи, но чтобы такое!..
Зажмурившись, она потрясла головой, встала с колен, вытащила за
цепочку пробку, обмыла последний раз Каролину из душа и очень
осторожно, стараясь не прикасаться к ко-же, стала вытирать ее
полотенцем.
Вытерев и расчесав ей волосы, она завернула ее в свой белый махровый
халат, отне-сла на руках в гостиную и посадила на диван, к сидящим
вдоль спинки в ряд огромным пу-шистым игрушкам. Она еще ниже,
до подбородка, натянула ей на лицо капюшон, – «Посиди пока так,
не снимай, сейчас будет сюрприз...», – сходила в спальню и принесла
оттуда Каро-лину-куклу.
Поставив куклу перед диваном, она сняла живой Каролине капюшон
и поняла, что подобное действие уже имело место, – по ее восторженной
еще под капюшоном улыбке, и по тому, с каким усердием, словно
наказывая себя и исправляя содеянное, та жмурится.
– Можешь открывать, – сказала она.
– Ух ты!.. О-бэ-цэ!.. – задохнулась Каролина, спрыгнула с дивана
и схватила обеими руками бывшую едва ли не одного с ней роста
куклу.
– Подожди, – она уже дрожащей рукой, сама чуть не плача, сурово
разлучила двух Каролин, – Смотри... – и нажала что-то в спине
куклы под платьем.
Кукла вытянула вперед руки, сделала несколько шагов на прямых
ногах, сказала до-вольно мерзким писклявым голоском: «Мама», споткнулась
об замершую, переставшую ды-шать Каролину и упала в метнувшиеся
к ней Каролинины объятия, после чего они вдвоем стали прыгать
по комнате, вопя «Мама!» на два голоса.
– Это... кушать хочшь... – голос у нее вдруг сорвался, она шмыгнула,
сглотнула слезы, – Кушать хочешь?..
– Угу... – не глядя, кивнула Каролина, занятая куклой.
– Велл... Я пошла на кухню тогда, приготовлю что-нибудь по быстрому...
– зазвонил телефон. Она сняла трубку.
– Да?.. – выдохнула она в мембрану.
– Алло, королева?.. Шалите?.. Ну, слава Богу, все в порядке...
– Ой, слушай, ты извини...
– Да ничего, ничего... Только пореже таких шуточек, сама понимаешь,
не девочка... Кстати, а что это за девочка? По долгу службы интересуюсь.
– Далась вам эта девочка... Сестренка моя двоюродная, мать – алкоголичка,
решила взять к себе пожить... Пропадает ведь ребенок...
– Да? Хорошо, хорошо, сестра, так сестра. Смотри, только, хозяйка,
поосторожней с такими сестренками, гляди за ней в оба... Ну, не
мне тебя учить...
– Да поняла, поняла, сам говоришь – не девочка уже... Ну все,
до завтра, пока...
– Счастливо...
Положив трубку, она заметила, что Каролина пристально смотрит
на нее.
– Это я – сестренка?..
– Ну... Да это опять этот... водила мой... водитель.
– Тоже втюрился?
– Ой, ты меня достала!.. Да откуда я знаю?.. Может и втюрился...
Ха, смешно... – она хмыкнула и тряхнула плечами, – Ладно, я пошла
жрать готовить...
Готовить она не любила, да и не умела, обходясь полуфабрикатами
и моим запечен-ным в розах в микроволновке сердцем, а в последнее
время, вернувшись после продолжи-тельного отъезда, вообще предпочитала
дома не питаться, купить продуктов – руки не дохо-дили, в кухне
было пусто, за исключением холодильника, с несколькими яйцами,
катающи-мися по дверной полке, банки ветчины, пачки апельсинового
сока и какого-то упакованного в фольгу набора для быстрого приготовления,
совсем поседевшего в морозильной камере. Она присела в раздумье
перед открытым холодильником и ей захотелось чего-нибудь до-машнего
и грубого, и ничего лучше яичницы с ветчиной она придумать не
смогла, да и вы-бора, собственно, у нее не было. Яйца, впрочем,
тоже были подозрительны, она не помнила, как давно они куплены,
и, разбивая их об сковородку, она тщательно обнюхивала каждое,
прежде чем вылить, пытаясь уловить сероводород, но вроде ни одно
не пропало.
Она поставила поднос на журнальный столик, села в кресло, вытащила
откуда-то из-за кресла початую бутылку виски, поискала глазами
по комнате, не нашла, отпила из стакана сока, плеснула в стакан
виски и откинулась-полулегла в кресле, закинув ногу на ногу, глядя
на Каролину.
...Потом она позвонила в магазин и попросила привезти детской
одежды, для девочки пяти-шести лет, средней полноты и роста, по
образцу от всей имеющейся, какая получше, и продуктов, к праздничному
столу, немного, для двух человек, спиртного не надо, соков по-больше,
и новогоднюю елку, небольшую, какая есть, понимаете, вернулась
недавно из Евро-пы, дочку давно не видела, хочу вместе Новый Год
отметить, и Рождество, да-да, конечно, да, сегодня, естественно,
хотелось бы побыстрей, сами понимаете, и конфет, пожалуйста...
извините, сами понимаете, ха-ха, спасибо, до свидания... Ой, простите,
да, конечно, записы-вайте...
Она продиктовала адрес, положила трубку и некоторое время, остановив
на ней взгляд, беззвучно шевелила губами, с гримасами вежливого
подсмеивания и смущения, за-тем – она лежала на животе поперек
своей широкой кровати, в спальне, подперев голову ру-ками и болтая
над собой ногами, – вытянулась на боку, дотянулась до пульта,
лежащего у подушки и включила телевизор. Звука не было и она не
стала его прибавлять, так и лежала, уставившись в обессмысленную
немотой красочную суету на экране.
...Ее разбудил звонок внутреннего телефона из прихожей. Она подняла
недоумеваю-щее, порозовевшее пятнами лицо от сложенных друг на
друга предплечий, уткнувшись в ко-торые она дремала, встала на
колени, потянулась с зевком, протерла уголки глаз, слезла на четвереньках
задом с кровати и побежала в прихожую, по пути глянув в зеркало
и поправив волосы.
Каролина вроде все еще спала.
– Да?.. – подняла она трубку.
– Это опять я... Тут к тебе двое, говорят, из магазина. С коробками...
– Проси, – она положила трубку и присела в ожидании на пуфик.
Зачирикал звонок в дверь. Она вскочила с пуфика, посмотрела в
глазок и открыла дверь.
Оба посыльных были молоды, высоки ростом, аккуратно подстрижены
и чисто и оп-рятно одеты, в одинаковые джинсовые комбинезоны и
фланелевые клетчатые рубашки. Один держал огромную картонную коробку
на плече, другой – прижимая коробку к животу вытя-нутыми руками.
От них пахло юным потом и табаком.
– Здрасьте!.. – улыбнулся первый, вероятно, по традиции, и за
второго тоже, который лишь сухо кивнул. Пройдя внутрь и ставя
на пол коробку, первый еще подмигнул куда-то ей за спину. Она
обернулась – сзади стояла радостно смущенная и совсем не сонная
Каролина.
Второй терпеть не мог всех этих «богатых курв», как бы привлекательно
они не вы-глядели, и даже эта, при всем ее обаянии нежной угловатой
беспомощности, не произвела на него впечатления, в отличии от
первого, из студента-филолога с очками в нагрудном кармане сразу
превратившегося в белозубо-удалого, просоленного скупым грубовато-мужественным
юмором полугрузчика-полуландскнехта, истекающего расслабленной
мощью, и он заметил то, как она вздрогнула, когда обернулась назад,
и ее странную подергивающуюся улыбку од-ними губами, с которой
она опять повернулась к ним.
Потом посыльные стоически напивались в гостиной осточертевшим
кофе, с собствен-норучно доставленными сладостями, – издержка
их суровой профессии, – а они с Каролиной, дотащив коробку волоком
до спальни, – она спереди, Каролина сзади, – занялись примеркой.
После первоначального панического восторга, вызванного многообразием
расцветок и фасо-нов, Каролина заскучала, – от утомления выбора
и от того, что она еще не выросла из сугубо утилитарного отношения
к одежде, – стала капризничать, ломаться, она включила видеомаг-нитофон,
Каролина оживилась, и они, балуясь, принялись под музыку изображать
манекен-щиц, она показывала, иронически утрируя, Каролина повторяла,
уже просто обезьянничая, и когда дело дошло, наконец, до своего
естественного пьяного завершения, до стриптиза, то, что Каролина,
кривляясь, начала выделывать, выглядело бы отвратительно, если
бы не умо-рительная карикатурная нелепость соединения, как-то
очень ловко выделенная Каролиной, – пятилетняя девочка и вульгарно-соблазнительное
скольжение маленьких ручек по несущест-вующей груди, ягодицам,
предполагаемым бедрам и внутренней стороне ляжек, с приоткры-ванием
из-под одежды принятых за интересные мест и частей тела, весь
интерес которых – в прикрытости, предельности, за которой – срывающаяся
пустота, и они кружились, рассыпа-ясь, в этой влажной отчаянной
пустоте, две отражающие друг друга смеющиеся уродливые грации,
обессмысливая похоть, издеваясь над издевкой, сливающиеся пародия
и пародия на пародию, и она вдруг рванула на груди белую футболку,
последнее, что на ней оставалось, разорвала ее до низа, Каролина
повторила, благо на ней была рубашка с кнопочками, она плавно-музыкально
опустилась на пол и стала оглаживать тающее себя руками, выгибаясь
всем телом, поводя головой, забираясь внутрь себя пальцами, пристанывая
и вздыхая в го-лос, то ли под призраком, то ли вторя своим незадачливым
порнографическим сестрам, ря-дом корчилась и повизгивала Каролина,
она глянула на нее из-под полуприкрытых век, это было так адски
нереально – мастурбирующая пятилетняя девочка, она отвернулась,
изнутри продернулась волна судорожного болезненного счастья и
она вывернула его из себя криком и смехом, содрогаясь и мотая
в изнеможении головой.
Расплатившись и проводив обмякших посыльных, она решительно приступила
к при-готовлению праздничного ужина, вернее, больше делая вид
(готовила-то, в основном, элек-троника), деловито и собранно передвигаясь
по кухне со стаканом разбавленного виски в ру-ке, переставляя
что-то с места на место, приоткрывая крышечки и дверцы, а Каролина,
клас-сически высунув язык, рисовала что-то в альбоме, разбросав
по всему кухонному столу тол-стые разноцветные фломастеры, классически
забывая надевать обратно колпачки, чему предшествовал странный
диалог, звучащий сейчас у нее в голове: «А ты кто, художница?..»
– спросила Каролина, оглядывая непонятные, но дорогие картины
на стенах. «Ага...» – почему-то закивала она, но ведь ей всегда
хотелось быть художником; игра продолжалась. «А я тоже умею!..»
– загорелась Каролина, УЖЕ ВЕЛИКАЯ ХУДОЖНИЦА, потребовала себе
бумаги и «фломиков», и, с обычной для неопределенных детей короткой
присказочностью, принялась воплощаться.
Заметив, что Каролина, перелистнув лист, начала разрисовывать
следующий, она по-тянула альбом из-под Каролининых локтей, та
недовольно подалась назад, она нашла закон-ченный рисунок и вырвала
его из альбома, спросив: «Можно я в комнате повешу?», на что Каролина,
не желая отвлекаться, бесстрастно пожала плечами.
На рисунке были изображены автомобиль в профиль, большая она и
маленькая Каро-лина – анфас, по обе стороны от автомобиля, внизу
еще было подписано, где кто, «Карали-на» помещалось сверху чего-то
старательно закрашенного, она посмотрела на свет и резко повернула
голову, зажмурившись и прижав подбородок к плечу, затем снова
посмотрела на расплывающийся рисунок, улыбаясь сжатыми губами.
...Потом они привязывали петли из ниток к конфетам и наряжали
ими елку, перебра-сывая самые некрасивые из них по ходу дела друг
другу в рот, и, естественно, редко удачно, в конце концов, перепачкавшись
шоколадом, они так им объелись, что даже инфантильно не стали
накрывать праздничный стол, да и поглощаемое виски сказывалось,
она включила ви-деомагнитофон, поставила кассету с каким-то ужастиком,
упала в кресло, вытянулась, с вос-клицающей подпрыгивающей Каролиной
на коленях и стаканом теплого виски в руке и за-дремала.
– Ну ты прям как мама... – услышала она сквозь сон и сквозь визги
и рев из телевизо-ра.
– Что?.. – не дыша, она приоткрыла в прищур один глаз.
– Пьешь столько... – Каролина вытащила у нее из пальцев стакан
и поставила его на журнальный столик.
– Да, да... – она встала, осторожно переместив Каролину в кресло,
потянулась с зев-ком, поставила для Каролины еще одну кассету
и пошла в спальню, – Ну ладно, спокойной ночи, надоест, приходи
ко мне, или здесь спи, как хочешь... – обернулась она на пороге
гос-тиной.
– Ага... спокойной ночи... – отрешенно кивнула Каролина, снова
глядя в телевизор и зевая.
...Она уже почти заснула, – она всегда долго засыпала, даже пьяная,
– как вдруг ей по-казалось, что в кухне несколько раз зажегся
и погас свет, и она повернулась на другой бок, пряча в подушку
улыбку.
Последние 2000 слов
...Он поставил раскрытый журнал на сливной бачок, встал, расставив
ноги, над унита-зом, и сунул руку в брюки, к тому, что там замирало,
перекатывалось, сжималось, в пред-вкушении очередного любовного
акта с Ней, едва прикрытой кружевным прозрачным бель-ем, с выжидательно-благосклонной
и ободряющей полуулыбкой смотрящей на него с фото-графии (в жизни,
сдается мне, не улыбавшейся так никому...). Вдруг из-за приоткрытой
две-ри загудел сигнал – кто-то звонил в подъездную дверь. Матерясь,
он застегнул брюки, взял журнал и прошел к переговорному устройству.
– Кто? – спросил он, нагнувшись к плоскому металлическому ящику
на столе и щелк-нув тумблером.
– Это в тридцать вторую... – ответили ему из ящика женским голосом.
– Чего так поздно? – вскинув руку, он посмотрел на часы.
– Мы договаривались, срочное дело, она сама мне только что позвонила...
– Ладно, сейчас, подождите минуту...
Скривившись, он поднял трубку внутреннего телефона и набрал номер.
Прошло до-вольно долгое время – никто не ответил. «Странно...»
– он пожал плечами и позвонил по го-родскому телефону. Снова никто
не ответил.
Опять загудел дверной сигнал.
– Никто не отвечает!.. Странно... Вроде она дома была... – сказал
он в ящик, – Вы по-дождите, попробую еще разок.
– Извините, ради Бога, может вы меня пустите пока, я слабая женщина,
ничего я вам не сделаю, а тут холодно... и еще какие-то типы шарахаются...
Я боюсь!..
– Да не положено вообще-то... Ну ладно... Сейчас, подождите...
– качая головой, он надел пояс с тяжелой кобурой, взял со стола
резиновую дубинку и вышел в холодный гулкий холл.
Сквозь огромный глазок в двери он действительно увидел молодую
женщину, слабо освещенную лампой над дверью, в круглой плоской
шляпке без полей с вуалью, зябко ку-тающуюся в пышный мех короткой
шубки.
– Сейчас... – он отпер дверь и запустил гибкую женщину, оказавшуюся
вдруг порази-тельно красивой под полупрозрачной короткой вуалью;
забытый секрет воодушевляющей недоговоренности. У него сразу пересохло
во рту и колени ослабли и задрожали.
– Спасибо вам огромное... – улыбнулась женщина, будто сверкнула
фотовспышкой.
– Ничего... я сейчас... подождите, я еще позвоню... – хрипло сказал
он, не двигаясь с места.
– Постойте, вы не могли бы мне помочь?.. Знаете, я одевалась,
кое-как, по быстрому, что под руку попалось, натянула платье,
и... знаете, сейчас чувствую, будто что-то там... на спине...
может, что-то было в платье, я надела и не заметила... щекочет
ужасно... Посмотрите пожалуйста, а?.. Не снимать же его в самом
деле... – она рассмеялась и, не дожидаясь, пока он довыдавит свое
«Конечно... С удовольствием...», сбросила нему на руки шубку,
остав-шись в коротком облегающем черном платье и, изящно прогнувшись,
ткнула себя большим пальцем в середину спины над талией, – там
в самом деле что-то топорщилось под блестя-щей тонкой тканью,
– «Застежка-то спереди...» – продолжала она смеяться, – «Я ее
чуть рас-стегну, чтоб вам удобней было...» – и, ей-Богу, стала
расстегивать платье на высокой, туго обтянутой тканью груди.
Ничего уже не соображая между вспыхивающими в голове фрагментами
из всех ви-денных когда-то фильмов об обласканных бесящимися с
жиру красотками почтальонах, по-сыльных, пастухах, охранниках,
официантах, шоферах, малярах, мусорщиках и прочих ра-ботниках
сферы обслуживания, он сунул взмокшую руку ей под платье, – она,
откинув голо-ву, закрыла глаза!.. и бюстгальтера на ней не было...
– нащупал там что-то, напоминающее насекомое, улыбнулся этой мысли
и вытащил руку, с этим чем-то в пальцах.
Это был огромный скорпион. Он завизжал, судорожно отбросил скорпиона
омерт-вевшими руками, в лицо ему ударила струя густой удушающей
черноты, теряя сознание, он затравленно глянул на женщину, деловито
прячущую в сумочку газовый баллончик и, не ви-дя уже ничего, упал
к ее ногам.
Подобрав с пола скорпиона и тоже сунув его в сумочку, она подняла
шубку, отряхну-ла ее, накинула на плечи и открыла дверь. Вошли
двое мужчин в пальто, один пожилой, се-дой и грузный, второй молодой
и темноволосый, в сдвинутой на затылок шляпе, они при-подняли
охранника, со свесившейся на грудь, болтающейся из стороны в сторону
головой, закинули его руки себе на плечи и поволокли к лифту.
Женщина по ходу стянула с запястья охранника висящую на петле
дубинку, сняла пояс с кобурой, прикрыла все это полой шубки, сдернула
с молодого шляпу и нахлобучила ее на охранника. «Застегнись»,
– одышливо ска-зал пожилой, не оборачиваясь.
...Она открыла глаза и яркий верхний свет больно ударил в мозг,
она зажмурилась, дернулась, в попытке прикрыть глаза ладонью,
путы на связанных за спиной руках врезались в кожу, она зашипела
и, усмехаясь своей забывчивости, приоткрыла один глаз.
Возле кровати неподвижно сидел на стуле и добродушно смотрел на
нее сквозь про-рези в барочно-роскошной карнавальной венецианской
маске грузный седой старик в пальто, с обрюзгшей благородно-бульдожьей
видимой половиной лица. Его огромные багровые руки были спокойно
сложены на расставленных коленях.
– Ну, здравствуй, солнышко... – сипло вздохнув, сказал он низким
рассыпчатым голо-сом, – А ты в жизни гораздо очаровательней...
А может, это не в жизни, а в постели... Л