Циппер и его отец
Перевод Анатолия Кантора
Продолжение
XI
С тех пор как Арнольд оказался на финансовой службе, он приходил
в кафе скорее из пристрастия, чем по привычке. Это относилось
больше к его исполнительности, чем к потребности. Если и раньше,
– а особенно после возвращения с войны, – он не способен был провести
вечер один, то теперь его охватывал настоящий ужас перед одиночеством.
Не то чтобы у него было страстное желание вращаться в обществе.
Он хотел только сидеть в кафе, – не более чем сидеть в кафе.
У него были приятели, возможно, – несколько друзей. Это были писатели,
художники, музыканты, скульпторы. Я не знал более взыскательного
читателя, более добросовестного зрителя, более ревностного театрала,
более внимательного слушателя, чем Арнольд. Он интересовался всеми
искусствами. Быть ближе к тем, кто ими занимался, – принадлежало
к числу его скромных радостей. Конечно, он им завидовал. Ведь
они одни, как ему казалось, нашли смысл в жизни и имели право
существовать, обладали значением, весом и силой. То, что они говорили,
казалось ему настолько важным, что он только слушал, не вступая
в разговор. Возможно, он находил утешение в том, что проводил
с ними вечер, в то время как дни его проходили совсем по-другому,
чем их дни. Возможно, однако, он был умнее, чем я полагал, и,
встречаясь с художниками, утешался тем, что и они, в конце концов,
говорят о тех же заботах, что и весь мир. У них тоже не было денег.
Они тоже не могли поехать куда захотят. Они тоже играли в тарок,
в шестьдесят шесть и в домино. Они тоже пили кофе, обмакивая свои
рогалики.
Арнольд не играл, но любил смотреть, как играют другие. Он стал
со временем постоянным болельщиком – «чибисом». Партнёры некоторым
образом отдыхали от волнений игры, когда поднимали глаза от карт
и смотрели на Циппера. Вечное уныние на его лице, – причину которого
никто, впрочем, не знал и, вероятно, понимал лишь я один, знакомый
с семьёй Ципперов как родиной этого уныния, – его неизменное пристрастие
сопереживать смену невезений и удач, его настороженное молчание,
его вдумчивый взгляд, который постоянно следил за движениями рук
и картами, – должны были успокаивать игроков и доставлять им удовольствие
так же, как автору, читающему вслух своё произведение, приятен
напряжённо внимающий и потрясённый слушатель. Игрокам льстило,
что Арнольд наблюдал за ними. Он будто выражал им своё одобрение.
Когда они вставали от игры, Арнольд неохотно отходил от стола.
Это явно причиняло ему боль. Он чувствовал себя опустошённым.
Ему приходилось идти теперь к другому столу, за которым уже не
играли, а разговаривали, а беседа – далеко не столь наглядна,
как игра. Кроме того, у стола, за которым только беседовали, он
был более чужим, чем у игорного. Если законы карточной игры прямо
требовали болельщика, то правила беседы неблагосклонны к постороннему.
Обострённая чувствительность Арнольда сотни раз угадывала вопрос,
который задавали себе многие, но который никто не высказывал вслух:
«А что, собственно, делает здесь этот Циппер?». Ведь все знали,
что он не писал, не рисовал, не сочинял музыку; но все, кто рисовали,
писали и сочиняли, – знали Циппера. Он никогда не занимался политикой,
которая, как и работа в редакции, делает желанным гостем каждого
посетителя кафе. Всё же Арнольд был завсегдатаем именно этого
кафе, а не какого-либо другого. Он ходил среди писателей, которые
всегда «охотятся за темой», как предлагающий сам себя материал
для романа. Писатели, однако, не склонны считать, что болельщика
карточной игры можно использовать для литературы.
Они привыкли к Ципперу. Каждый так часто задавал себе этот вопрос,
– что он, собственно, тут делает?, – что утвердился наконец во
мнении, будто нашёл на него ответ. Им нравилось видеть рядом человека,
который не был профессионалом, но был всё же настолько близок
к ремеслу, что не нужно было ничего ему переводить, чтобы быть
понятым. Притом, когда они разговаривали, он был их публикой.
А так как они больше разговаривали, чем писали, им необходим был
читатель, который умел слушать.
И Арнольд слушал. Кафе манило его каждый вечер, как гостиничный
бар – выпивоху, как игорный дом – картёжника. Он не мог больше
жить без постоянно возобновляющегося вида маленьких, белых, круглых
и четырёхугольных, зелёных столов. Без толстых колонн, которые
в годы юности этого кафе подчёркивали его роскошный, торжественный
характер, а теперь покрылись чёрной копотью, будто от дыма горящих
жертвенных костров, и на которых в жёстких, жёлтых, стучащих рамах
висели газеты, как засохшие плоды. Без вида тёмных ниш, затенённых
тяжёлой верхней одеждой на шесте вешалки. Без туалета в коридоре,
куда постоянно входили и выходили, у которого встречались и здоровались
знакомые, и перед которым можно было, не заметив, как прошло время,
простоять с полчаса. Без светловолосой кассирши у буфета, которая
каждого знала по имени и выдавала постоянным посетителям почту,
в то время как письма и открытки, приходившие для «текущей» клиентуры,
выставляла со служебной холодностью в общей витрине. Без кёльнеров,
которые никогда не менялись, никогда не умирали, никогда не спрашивали
гостей об их пожеланиях, а всегда приносили обычное блюдо. Без
карбидных ламп, которые в те времена заменяли газовые и электрические
и казались зубчатыми, для нужд человечества приспособленными блуждающими
огоньками. Они ещё и шипели – и эта музыка тоже была необходима
Арнольду. Они мигали, когда был на исходе срок их горения, и бросали
на столы свои зубчатые тени. Тогда кёльнер вставал на стул и вдыхал
в них воздуходувным мехом новую жизнь. Мухи жужжали, карты шлёпали,
костяшки домино стучали об стол, газеты шуршали, шахматные фигуры
падали с резкими ударами на доски, бильярдные шары глухо катились
по обитому сукном дереву, рюмки дребезжали, ложечки звенели, туфли
шаркали по полу, голоса что-то бормотали, вода сентиментально
капала из далёкого, будто приснившегося, крана, который никогда
не закрывался до конца, – и надо всем этим гудели карбидные лампы.
Иногда кафе походило на лагерь зимующих кочевников, иногда на
столовую обывателя, иногда на обширную приёмную залу во дворце,
а иногда – на тёплый кров для замерзающего. Ведь там было тепло,
это было животное тепло, поддерживаемое пылающим углем в трёх
широких печах, сквозь решётку которых мерцало розовым, – в печах,
выглядевших подобно вратам ада, в которых не было ничего ужасного.
Как только Арнольд входил в это кафе, он окончательно ускользал
от своего дня. Только здесь начиналась его свобода. Ведь хотя
вращающаяся дверь вертелась беспрестанно, Арнольд всё же был уверен,
что не найдёт в этом кафе человека, который напомнил бы ему о
его работе или о работе вообще. Ни о его работе, ни о его квартале,
из которого он пришёл, ни о друзьях его отца не могли ему здесь
напомнить. Лишь тонкие жёлтые шторы на окнах закрывали улицу.
Однако эти шторы выглядели такими плотными, что казалось, – камни
и снаряды будут отскакивать от них, не причинив вреда. Этот мир
не имел ничего общего с горьким и трезвым миром дня. Даже если
солнце стояло ещё в небе, здесь ему нечего было искать.
Только театр или концерт могли побудить Арнольда не то чтобы вообще
не пойти вечером в кафе, а прийти туда в одиннадцать вместо семи
– как обычно..
Любовь к театру, как и кое-что другое, Арнольд унаследовал от
старика Циппера. Впрочем, если старый Циппер испытывал пристрастие
к оперетте, то молодой развлечению предпочитал искусство. Если
старый Циппер доставал контрамарки благодаря своему знакомству
с кассиром, то молодой получал места непосредственно от режиссёра.
Если старика увлекало волшебство кулис, механизм сцены, то молодого
интересовали ухищрения режиссуры и игра актёров.
Если Арнольд со страстью посещал театр, то не потому, что воображал
себе, будто сам может пойти на сцену. Он не был настолько ребячлив,
и даже в мечтаниях – не тщеславен. Он хотел лишь дышать воздухом
театра, как и в кафе приходил не играть в карты, а только дышать
воздухом кафе. Он был человеком публики с доскональным знанием
ремесла. Если он знакомился с актёром, то хотел увидеть, как он
играет. Когда он видел актёра на сцене, то стремился познакомиться
с ним. Если он знакомился с автором, то должен был прочесть его.
Если читал книгу – хотел увидеть автора. Если он разговаривал
с художником, то приходил к нему в мастерскую. Его склонности
и пристрастия были почти научного толка. Рукопись его интересовала
больше, чем изданная книга; незаконченное произведение – больше
чем завершённое; побуждение и замысел – больше, чем сделанная
вещь; модель – больше чем портрет. Казалось, его несчастная натура
пыталась узнать, «как это сделано». Ведь он обладал даром восприимчивости
– как творец, интересом к ремеслу – как профессионал. Но он не
мог ничего создать. Он жил как в кошмаре, когда хочешь закричать
– и не можешь. Поскольку он ревностно следил за своими любимцами,
то многое знал об их личной жизни. Несмотря на это, он никогда
не был фамильярным. Ведь его рвению свойственна была научная,
безличная холодность.. Он был так же молчалив, как учёный, который
хранит результаты своих исследований до того дня, когда создаст
с их помощью теорию.
Так как я знал об интересе Арнольда к театру, то не удивлялся
тому, что не встречал его несколько дней в кафе. Он, должно быть,
в театре, – думал я. Вероятно, на этой неделе выступают актёры,
которые его заинтересовали. Возможно, его пригласили.
Однако после того как он отсутствовал больше недели, стали беспокоиться
даже игроки. Им не хватало трагического безмолвия Арнольда. Для
кого же они играли? Каждый раз, когда я проходил мимо стола, кто-нибудь
хватал меня за полу пиджака и спрашивал: «Где так долго пропадает
Циппер?». Я тоже спрашивал. Кёльнеры его не видели, кассирша тоже.
Да, у буфета лежала для него почта, которую он не забирал.
Я уже долго не бывал у Ципперов. Была зима; я знал, что они не
топили.
Ох, мне знакома была эта зима в доме Ципперов! Когда старик сидел
в зимнем пальто, госпожа Циппер обвязывалась крест-накрест шалью,
на манер крестьянок её родины; оконные стёкла были тусклыми, маленькие
струйки стекали по ним, – они будто сделаны были не из стекла,
а из мутной воды; изо рта у людей исходил серый пар, руки их были
красными, пальцы опухли; дохлые мухи налипли по углам; свет был
по неизвестной причине зеленовато-серым; квартира напоминала морское
дно, бассейн или аквариум. Вечер в этом жилище наступал раньше,
чем ему следовало по праву и по природе. Если лампы были зажжены,
то горели в сером тумане; их стерженёк не был виден, они напоминали
полуночные солнца. Старик Циппер постоянно сморкался. У него с
ранней юности был фарингит. Помнится, он год за годом заводил
речь о том, чтобы поехать в Кудову. Поскольку, однако, и желудок
у него плохо работал, он колебался – не полечиться ли в Карлсбаде?
Ему не приходило на ум, что он никуда не поедет, так как не было
денег. Он воображал, будто остаётся дома лишь потому, что страдает
от двух недугов, для каждого из которых требовался особый курорт.
Он хрипел, откашливался, пил сливовицу и снова кашлял.
Когда я на этот раз вошёл в квартиру Ципперов, то увидел старика
в шали его жены. Он был немного болен, не мог выполнять свои скромные
заказы. Счастье, что Вандль здоровым вернулся с войны и платил
за аренду «салона». Это было теперь единственным доходом Циппера.
Он угостил меня вишнёвым шнапсом и чаем. Он согрелся, много говорил,
был даже жизнерадостен. Послушать его – так можно подумать, что
он достиг счастливой, беззаботной старости. Арнольд хорошо пристроен.
В то время как миллион молодых мужчин слонялся по улицам без куска
хлеба, он занимал должность, на которой можно было развиваться
и расцветать, как растение в удачно помещённом цветочном горшке..
Ничего не могло больше случиться на его жизненном пути. Он ведь
не был служащим по договору. В виде исключения он был принят декретом.
Его уже несколько дней не было дома.
Чтобы не волновать его, я солгал, что позавчера видел Арнольда
в кафе. Почему позавчера? – Мне показалось, что ложь моя будет
меньше, если я отнесу мнимую встречу к более раннему времени.
Однако я понял уже, что с Арнольдом что-то случилось. О, никакого
несчастья, никакой катастрофы! Ведь в семье Ципперов рок не обладал
исконной силой и внезапностью. Он выполнял медленную работу жука-древоточца.
Облачное серое небо над головами Ципперов, не разряжалось бурями.
Оно только затягивалось тучами. Я почувствовал, что такое вот
зубчатое облако и надвигается. Но не сказал о нём. Я сделал вид,
что это яркий солнечный свет.
В этот вечер я хотел дождаться Арнольда в кафе.
Мне показалось, что оно выглядит уже не так, как всегда. Не хватало
Арнольда Циппера. Те, кто безмолвно спрашивали себя: «Что, собственно,
делает здесь этот Циппер?», сегодня громко спрашивали: «Куда же
подевался Циппер?». Его недоставало как игрокам, так и говорунам.
Некоторые вставали от карточного стола раньше обычного, так как
им не хватало бодрящего, мрачного настроения Циппера. Некоторые
из собеседников сегодня молчали, поскольку отсутствовал именно
тот слушатель, которого они едва замечали, когда он был здесь.
В симфонии лиц, шумов и ощущений, составлявшей ценность этого
кафе, недоставало лица Арнольда, его молчания, его трагической
тени. Надвигался «полицейский час», а Арнольд не приходил.
На следующий день я пошёл к нему на службу. Один из его коллег
сказал, что Арнольд заболел и несколько дней отсутствовал. Думаю,
это был господин Краних. Мне показалось также, что сообщил он
это с той коварной холодностью, которая свойственна неудачливым
государственным чиновникам после двадцати пяти лет службы.
В своей квартире Циппера тоже не было. То, что он не болен, я
понял сразу же. Уехал ли он внезапно в Бразилию? Такие скорые
решения не соответствовали его медлительной натуре. Циппер не
отличался силой характера.
Я дал самому себе срок – восемь дней. Пока я смирился с тем, что
Арнольд пропал. Я вычеркнул его из списка живущих и сделал вид,
будто его там и не было. Я решил о нём вспомнить лишь через восемь
дней.
Однако восемь дней ещё не прошли, как я встретил Циппера. Это
случилось днём. Я пришёл в кафе узнать, не было ли мне письма.
Там сидел Циппер, в углу, почти спрятавшись, и явно писал письмо.
Он ещё не заметил меня. Я наблюдал, как он приоткрыл рот, будто
спящий или как ребёнок. Его лицо низко склонилось к бумаге. Писал
он неторопливо. Казалось, он обдумывает что-то или делает паузы,
наблюдая ход чужих мыслей, как смотрят на птиц, парящих на горизонте.
Хотя взгляд его был устремлён на меня, он меня не видел.
– Добрый день, Арнольд!
Он положил локоть на бумагу, опомнился, что выдал себя этим движением,
убрал руку, сделал вид, будто писал нечто незначительное, и отодвинулся,
чтобы дать мне место. Но я не сел.
– Где ты пропадаешь?
– У меня так много работы…
– Ты же сказался больным на службе!
– Ах, да, ты был там, конечно… Я работаю несколько иначе.
– Почему ты не приходишь больше сюда по вечерам?
– Потому что я устал. Мне это наскучило. Не хочется больше.
– Пообедаем вместе?
– Если ты меня приглашаешь.
– Ты не хочешь дописать письмо?
– Не к спеху.
– Оно не очень важное?
– Почему же, очень!
– Тогда пиши!
– Больше не могу.
– Почему ты не ходишь на службу?
– Не выношу её больше!
Арнольд убрал письмо; он сложил его вчетверо и положил в бумажник.
На улице я сказал:
– А если тебя кто-нибудь увидит?
– Мне всё равно.
– Так ты хочешь уйти со службы?
– Собственно, нет. Но я был бы не прочь, чтобы меня принудили
её бросить. Я был бы рад, если бы, к примеру, гофрат Кронауэр
попался навстречу. У меня нет мужества уйти самому. Я жду неприятностей.
В моей власти накликать их, но нет для этого сил.
В этот момент я увидел идущего в отдалении гофрата Кронауэра.
Я схватил Арнольда за руку.
– Смотри, Кронауэр!
– Где? – воскликнул Арнольд. В следующее мгновение он уже стоял,
притаившись, в воротах дома.
Я вытащил его наружу, как из выдвижного ящика.
– Зачем ты спрятался?
– Не знаю.
Мы ели молча. После обеда Арнольд сказал:
– Сегодня снова пойду на службу. Вечером зайду в кафе.
Я ждал его вечером. Он не пришёл.
Меня больше не расспрашивали о нём так настойчиво. Казалось, все
привыкли. Игроки снова засиживались за столом. Беседующие снова
излагали свои рассуждения. Некое пустующее, но неопределимое место
снова заполнилось. Пробел, который оставил Циппер, затянулся в
густеющей, творящей, самоё себя возрождающей атмосфере.
Вдруг появился Арнольд. Было около полуночи. Собирались уже расходиться..
Несколько столов были уже в темноте. Мигающие карбидовые лампы
больше не раздували. Было так мало посетителей, что приход Арнольда
вызвал втрое усиленную сенсацию.
Опять поставили стулья. Его окружили. Будто он вернулся после
долгого путешествия или встал после затянувшейся тяжёлой болезни.
Кёльнеры стояли на заднем плане, готовые приветствовать его, когда
он поздоровается с друзьями.
Эти приветствия радовали Арнольда, как любое событие, доказывавшее,
что он представляет для кого-то ценность, – будь это лишь ценность
зрителя. Он, стоявший всегда с краю, оказался на несколько минут
в центре. Всё актёрское в его личности, никогда не проявлявшееся,
дремлющее, угнетённое актёрство проснулось и активизировалось.
В течение пяти минут Арнольд стоял на сцене. Он играл и кланялся
одновременно. Ничто не растрогало меня так сильно, как этот короткий
выход, содержащий в себе решающий момент всей роли и всего вечера.
XII
Завсегдатаи кафе встретили его так сердечно не только потому,
что искренне были рады его приходу, но и потому, что его возвращение
было событием. Их жизнь бедна была происшествиями. Посетители
сидели в кафе как в осаждённой крепости. Ничто в мире не достигало
их, никто из них не соприкасался с миром. Они так же радовались
бы в это мгновение, если б не самого Арнольда увидели, а узнали
бы о его самоубийстве. Они догадывались, что нечто важное, нечто
таинственное вошло в его жизнь. Ведь ещё ни разу не бывало, чтобы
кто-нибудь по незначительной причине отсутствовал в кафе больше
недели.
С Арнольдом действительно произошла важная перемена: он встретил
фройлен Эрну Вильдер.
Разумеется, он не говорил об этом при свете дня. Он поведал о
ней, – как всегда, когда хотел в чём-то признаться, – ночью, когда
мы шли домой. Он не рассказал всей правды. Он сказал лишь, – после
того как мы прошагали рядом с полчаса в молчании, и я чувствовал,
что он подыскивает подходящие слова, – он сказал лишь:
– Я встретил Эрну Вильдер.
«Встретил» – было фальшью. Как я потом узнал, Арнольд разыскал
её. Так как она покинула год назад квартиру своих родителей, Арнольд
справился в актёрской школе. Ему не дали адреса. Однако он ждал
около школы, как делают влюблённые юноши. Увидев, как она вышла,
он последовал за нею до дверей дома, где она простилась с провожающими.
Прежде чем она успела подняться по лестнице, он поздоровался и
спросил, как она поживает.
Однако всё это я узнал позже. Пока же Арнольд удовольствовался
сообщением, что Эрна стала милой, симпатичной девушкой. Она сильно
изменилась с того лета на силезском курорте. В этом, конечно,
нет ничего удивительного.
Этим общим замечанием Арнольд и ограничился.
Я лишь спросил его, ходит ли он снова на службу. Он сказал, что
уже три дня на работе, что, однако, никоим образом не решил ещё
там оставаться, стать государственным чиновником и «отказаться
от мира».
Всё же мне показалось, что Арнольд, останется он на службе или
нет, – влюблён. То есть, находится в таком состоянии, которое
с давних пор называют «влюблённостью».
Это было с ним впервые в жизни. Я удивился, так как у него н