Рахель (Окончание)

 

(Начало)

Мария Шкапская

Павел Флоренский и Лев Троцкий ставили Марию в один ряд с Ахматовой и Цветаевой. Ленинградские поэты прозвали ее: «Ведьма – Волчица – Вакханка». Критики окрестили «женским Розановым». Она переписывалась со Львом Толстым. Ее поэтическое творчество продолжалось недолго: в 1925 году она прекратила писать стихи.

Поэтесса Мария Михайловна Шкапская (в девичестве – Андреевская) – уроженка Петербурга в четвертом поколении, родилась  в 1891 году. Училась в гимназии Мая на Васильевском острове, где был один из самых энергичных кружков самообразования. В 1910 году опубликовала свои первые стихи, через год поступила на медицинский факультет Психоневрологического института, основанного В.М. Бехтеревым. Вышла замуж за сына известного общественного деятеля. За активное участие в политических кружках ее вместе с мужем Глебом Шкапским выслали за границу и приговорили к ссылке в Олонецкую губернию. Но московский купец-филантроп Шахов спас их от ссылки, предложив для всех осужденных стипендии на учебу за границей. Так она уезжает во Францию в г. Тулузу, где занимается уже не медициной, а литературой. В Тулузе Мария Михайловна получила филологическое образование, в Париже она училась в школе восточных языков. Началась война. Стипендия обрывается, и М. Шкапская начинает зарабатывать на жизнь  очерками для русских газет. Переезжает в Париж, знакомится с Ильей Эренбургом, с В.Г. Короленко, который тепло отозвался о ее стихах и переслал их в журналы «Северные записки» и «Вестник Европы», где они были напечатаны. В  1921 году вышел  первый сборник лирических стихов поэтессы. С конца 1925 года после личной трагедии Мария Михайловна резко оставляет стихотворчество и уходит в журналистику: работает в ленинградской  «Красной газете». Знакомится с А.М. Горьким, выступает на Iсъезде советских писателей. В годы Великой Отечественной войны ею написано более 100 очерков. В 1942 году вышла ее книга о зверствах фашистов в Советском Союзе. Она участвовала в подготовке «Черной книги», посвященной трагической истории советских евреев.  Заряд ее материнского инстинкта, не растраченный до конца в творчестве и в жизни, дал знать о себе в другой страсти: послевоенная Москва знала ее как умелого собаковода. Умерла Мария Михайловна Шкапская в сентябре 1952 года в Москве. О Петербурге она написала:  

… Тонким обаяниям послушна,
Чувствую в душе твои следы —
Весь ненастоящий и воздушный
Город, выходящий из воды.
12.01.1915. Тулуза

Знакомство Рахели и Шкапской переросло в задушевную дружбу, отголоски которой  звучат в переписке двух поэтесс. Вот строки одного из писем  Рахели – Марии Шкапской  в 1916 году:

«Скоро год уже как я в России. Год … - это бездна жизни, не правда ли? Вначале было невыносимо тяжело, чувствовала себя рыбой на суше…  

Такое мироощущение бывает и теперь, но лишь моментами, а не как фон. Обычно же я живу напряженно содержательной жизнью и именно "внутренней", много читаю, много вижу людей, вдумываюсь в вопросы, когда-то мне бывшие чуждыми, и чувствую, как ширятся, "раздаются" мои горизонты. Ведь, в сущности, раньше, не считая общественную подкладку палестинской сельской работы, вся моя жизнь сводилась к сумме эстетических восприятий и узколичных переживаний. Теперь я полезный член общества, а это осмысливает многое…

Впрочем, возможно, что это у меня только полоса такая, что "общественность" во мне - "вкрапление слюды в гранит"… Во мне, но не слито со мной органически. Поэтому я так зажигаюсь, читая Ангел Кей[1]. Она громит нас, нынешних воспитателей, за то, что мы создали плебеев духа, развивая в детях социальные инстинкты.

Зачем я в Бердянске, Вы спросили. Не задумываясь, отвечу: затем, что здесь – море. Ведь, в конце концов, дети, нуждающиеся в моей близости, найдутся везде, а вот море!.. Ох, Мусик, как я море люблю, и как много оно мне дает! И все же скоро расстанусь с ним; общество, в котором я служу, командирует меня в Смоленск, а я горжусь тем, что умею подавлять личное во имя и т.д. Моя фактическая жизнь перегоняет эмоциональную на несколько месяцев».В письмах Рахель упоминает о дорогом ей человеке – Михаиле Борисовиче: «Мы с ним очень сблизились потом перед отъездом…  Мне его жалко. Не приходило ли Вам в голову, что жалость страшно деспотическое чувство. Она подавляет все другие и царит безраздельно. Ближе других мне теперь один мой вятский знакомый. У меня к нему интерес человека и нежность женщины, два элемента, из которых слагается "так называемая любовь". Я и любовь, не правда ли комическое соединение?»                                    

 

О самой большой ее любви известно, что было это в период учебы во Франции, по ее словам, он «вернулся на родину». Михаэль Борисович Бернштейн, 1888 года рождения, с которым Рахель и М. Шкапская познакомились в Тулузе. К нему, в г. Любань Новгородской области, где он учительствовал, обращено стихотворение 1916 года, написанное в Бердянске:

Я весь день сегодня думаю упорно,
Возвращаюсь к Вам на север ваш жестокий.  
Со своей большой, большой тоскою черной 
Видитесь Вы мне усталый, одинокий.
Гладя вашу руку ласково и нежно,  
Говорю я тихо: "Бедный мой, далекий, 
Все мы одиноки на равнине снежной 
Нашей жизни дальней. Все мы одиноки".

Несомненно, он был источником вдохновения молодой любящей женщины, мечтающей о счастье материнства в родном краю.

Счет базарный упрёков, обид, долгов,  
слов безжалостных мерзлый ком
обернулись ветром лесных лугов,
тихой нежности шепотком.
Словно нет мужчины, и женщины нет, 
 что сошлись в извечной войне, 
Словно стал ты мне братом молочных лет, 
Словно стал ты сыночком мне.

                               Тевет, 5691

 

В ноябре 1916  ее направляют в  санаторий на берег Черного моря. Здесь ее застает революция.

Рахель грезит о возвращении в Палестину, и деньги на билет на  пароход “Руслан” собирает на вечере, устроенном в синагоге с разрешения одесского раввина – вечера, где она выступает с рассказами о  Палестине. В 1919 году на первом же корабле, отплывавшем после войны из Одессы в Палестину, Рахель покидает Россию, чтобы навсегда вернуться на берега Кинерета.

На “Руслане” плыла и Роза Коэн – в будущем мать Ицхака Рабина. Обе женщины родились в 1890 году, обе были тогда одиноки и горды. По прибытии в страну осенью 1919 года их пути разошлись. На Кинерет Рахель приезжает уже совсем больной, и когда члены группы Дгания-Алеф узнают врачебный приговор -  “туберкулез в открытой форме”, то на общем собрании принимается хоть и жестокое решение, но полностью в духе того фанатичного  времени: поскольку обеспечить строгую изоляцию ей не могут, Рахель изгоняют.

“Туча, тяжелая черная туча опустилась на меня. Мне хотелось кричать – но я не могла,” - пишет она сестре. Изгнание из Дгании было для Рахели  крушением идеалов: она не могла принимать участие в строительстве “нового общества”.

“Изо всех сил я стараюсь быть сильной, но это не удается мне.  Я не хочу сдаваться!
Я хотела излить свое горе, но не могу исповедоваться перед людьми и никогда не была в состоянии рассказать кому-либо о себе – уж слишком я горда”. Отцу Рахели – Исеру Блювштейну в то время было 87 лет, и он целиком находился под влиянием своей третьей жены. От его российских богатств после революции не осталось ничего, имущество в Палестине – несколько квартир – перешли по завещанию к жене и сыновьям.
И здесь начинается последний, трагический период  жизни Рахель. На остатки сбережений она сняла комнату в Петах-Тикве, начала преподавать там агрономию в женской школе, затем переехала в Иерусалим, преподавала на опытной ферме. Здесь она прожила четыре года в постоянных переездах и поисках заработков. Болезнь ее усугублялась, но при этом она становилась первой еврейской поэтессой.

«Иордан голубеет вдали за кипарисами и белеют первые снега на Хермоне”. Образ горы Нево, с которой Моисей смотрел на Обетованную землю из-за Иордана, зная, что ему не суждено в нее войти, стал сквозным в стихах Рахель, символом несбыточной мечты.

Здесь она пишет последние письма подруге. Рахель – Марии, 1925 год:

«Марусенька родненькая, уж так-то  обрадовалась вашему письму! С воспоминанием о вас связаны чудесные часы, молодые, как ваша алая шелковая блузка … Еще до того, как Михаил Борисович о вас немножко рассказал, я ваши стихи видела в одном сборничке берлинского издательства и пришла от них в совершенный восторг. Страшно хочется познакомиться со всеми вашими дочками, посмотреть, узнаю ли в них маму. Меня, Мусенька, вы бы не узнали теперь. Тихая я сделалась. Во всем болезнь виновата; ведь я вот уж два года как больна и не живу, а "дохрамываю жизнь". Но Иерусалим, Иерусалим тысячелетний утешает меня. Здесь невольно живешь "с глазами, обращенными назад" (ваше выражение). Однажды я спросила у трех моих знакомых: за что мы любим прошлое? Один ответил: "Нашу жадность к жизни не может насытить одно настоящее". Второй сказал: "Настоящее слишком печально, сходя в прошлое". Третий сказал: "Мы любим прошлое оттого, что оно никогда не вернется". А вы, Марусенька, что ответили бы? Как бы там ни было, но я поглощена археологией. Это мое почти главное занятие теперь. Кроме того, я перевожу на еврейский язык все, что любила на других языках, главным образом стихи французских поэтов. Мусенька, мне так хочется знать, как теперь живется и пишется в России».

М. Шкапская – Рахели. Ленинград, 11/Х 1926: «Боже мой, Раюшенька, в каком виде мы сталкиваемся опять с Вами – Вы, по-видимому, так больны, что даже жить Вам трудно, а я так измучена и искалечена своим горем, что порой сомневаюсь в своих умственных способностях. Вы знаете, что Гилюша застрелился в прошлом году? И вот уже год, как я медленно истекаю кровью от боли и от отвращения к себе, и если бы не то, что у меня остался от него сынишка – точная с него копия, ничто не удержало бы меня в жизни. Работаю, правда, как окаянная – езжу по всей России специальной корреспонденткой от газеты, пишу очерки и статьи, а со стихами все покончила – это всегда как в воду падает – без ответа, без отклика. Ах, дорогая моя, если бы не эти жестокие пространства, как бы надо было видеться, говорить, выплакаться. Я ничего не знаю о Михаиле Борисовиче и несколько лет уже не видела его, но я сегодня уже отправляю ему письмо с запросом о нем, с Вашим адресом и с просьбой немедленно ответить и Вам, и мне».

Флигелек на улице Невиим с грушевым деревом под окном – этому дереву посвящены знаменитые стихи Рахели, под ним и сегодня любят сидеть поклонники ее поэзии. Большая часть стихотворений Рахели создана в последние шесть лет ее жизни – словно автобиография человека, знающего о приближающейся смерти и подводящего итоги: в них все, что было пережито и перечувствовано, все устремления и разочарования, все, что видят глаза вокруг и к чему рвется стреноженная болезнью душа. Некоторые из стихов Рахели, написанные на русском языке, были впоследствии переведены на иврит и прочно вошли в израильскую поэзию, так что многие и не подозревают об их русском источнике. Она изолирована в  небольшой  комнате, и большой мир заменяют стихи. Они все чаще появляются в печати, узнаваемы и ожидаемы читателями. Поэтессу все чаще начинают называть просто Рахелью. Именно так она подписывает свои произведения. Ее стихи удивительно лиричны, наполнены любовью к родной земле.

      С 1914 года она регулярно публиковала стихи в периодической печати, с 1925 года — главным образом в "Давар", с сотрудниками которого Б. Кацнельсоном, З. Рубашовым (Ш. З. Шазаром), М. Бейлинсоном ее связывала тесная, многолетняя дружба.

Вышли в свет три сборника стихов Рахель. Библейские аллюзии  занимают значительное место в поэзии Рахель. В персонажах Библии она видит сестер и братьев по трагической судьбе. Живя в эпоху героических свершений, Рахель в своей поэзии предпочла камерность, подчеркнутую женственность и  никогда не впадала в выспреннюю риторику. Помимо стихов, Рахель опубликовала ряд критических очерков, преимущественно на литературные темы, а также переводила на иврит стихи с русского языка (А. Пушкин, А. Ахматова, С. Есенин, М. Шкапская, Ходасевич) и французского (П. Верлен, Ф. Жамм, М. Метерлинк и другие).

Стихи Рахель пользуются огромной популярностью и постоянно переиздаются. Беллетризованная биография Рахели с включенными в нее избранными стихами поэтессы вышла в переводе на русский язык в 1996 году в издательстве "Библиотека-Алия". Многие стихи Рахель стали популярными песнями.

Четыре года полунищенской жизни Иерусалиме обострили болезнь. Полгода Рахель провела в лечебнице в Цфате, после чего некоторое время  прожила в Тель-Авиве у своего брата Яакова – создателя первого в Палестине “Народного дома культуры”, но из-за опасений за здоровье его детей Рахель пришлось перебраться в свою последнюю квартиру – комнатушку на улице Бограшов в Тель-Авиве где ей помог устроиться доктор Моше Бейлинсон – врач и публицист, тот самый, имя которого носит одна из крупнейших больниц страны. (Бейлинсон по приезде в страну начал брать у Рахели уроки иврита по рекомендации ее брата Яакова. Именно он во время первого же урока понял, насколько она больна и запретил ей преподавать, а позже стал одним из самых верных ее друзей). Эта комната в мезонине квартиры второго этажа, которую занимали Липман и Рика Левинсон,  стала последним пристанищем больной Рахели в1926-1931годах. Дом стоял в новом квартале Нордау на краю города, между кладбищем и морем. Позднее его адрес стал ул. Бограшова, д. 5. Рика Левинсон-Каплан выросла в России в состоятельном еврейском доме, окончила музыкальное училище в Берлине и, обладая приятным сопрано, выступала в 1920-е годы в Тель-Авиве с сольными концертами оперного и романсового репертуара. Ее наставником в Палестине стал композитор Юлий Энгель, произведения которого она также исполняла. Рика очень хотела  петь на иврите, но не было переводов на иврит оперных арий и песен, и ей приходится исполнять их по-русски или на других языках. Тогда Рахель  стала переводить то, что пела Рика, и записывала текст на бумажках,  тетрадочных листках карандашом или чернилами, всегда крупно и разборчиво. Тут же записывала свой перевод еще и русскими буквами, по слогам,  проставляя ударение. Так русский язык снова нашел Рахель в ее последние годы и скрасил ее невеселое одиночество.

В это время с ней сближается Сара Мильштейн – ее племянница, в будущем мать военного историка Ури Мильштейна, который издал наиболее полное собрание произведений Рахели.

“Две книги были у нее постоянно под рукой – Библия и русско-ивритский словарь. Когда ей трудно было выразить свою мысль на иврите, она записывал ее по-русски. Рахель часто говорила: не запас слов важен, а то, как ты ими пользуешься. Важны мысли. Если они есть – найдутся и слова”.
Болезнь обостряется. Рахель проводит последние месяцы в крайней бедности. Весь ее доход, помимо грошовых гонораров за публикации стихов в газете “Давар”, где Каценельсон предлагает платить ей больше, чем принятая ставка, но она отказывается,  - это завещанные отцом 5 фунтов в месяц, которые ей выдает главный раввин Большой синагоги после долгих и унизительных ожиданий в приемной. С визитерами она говорит о книгах – и никогда о болезни. Ее слава росла. В 1930 году выходит второй поэтический сборник. А в 1931 году по настоянию Бейлинсона она ложится в частный санаторий для легочных больных в Гедере, уже понимая, что дни ее сочтены. Через некоторое время ее решают перевезти в тель-авивскую больницу “Хадасса”. Денег на автомобиль нет, так что наняли телегу. Свой последний путь Рахель проделала на соломе. На окраине Реховота она попросила остановиться у дома друга ее юности Накдимона Альтшуллера, который вышел навстречу и не узнал ее, пока она не заговорила. Он был последним из друзей, кто видел ее живой. В «Хадассе» ей не нашлось места в палате. Еврейская поэтесса Рахель умерла на рассвете в больничном коридоре Тель-Авива. Похоронили ее на берегу озера Кинерета.                                                                                                                              

Он кончается, бунт бедовый,
Гордый, алый –  хрипит с трудом.
Покоренность старухой вдовой
Входит медленно молча в дом.
 
В уголке притулится где-то,
Свесит голову, будто ждет.
И пойму я, что гостья эта
Не уйдет уже, не уйдет.

Умерла Рахель в 1931 году в возрасте 41 года. Ее именем названы улицы в Иерусалиме, Петах-Тикве, Ашкелоне, Хайфе, Рамле, Тель-Авиве, а саму ее называют просто по имени, прибавляя — «поэтесса», чтобы отличить от праматери Рахиль. Судьба сплела два этих имени. Еще при жизни Рахель стала легендой для своего народа. Ее стихи вошли в израильскую жизнь наряду с ее переводами Пушкина, Ахматовой и Есенина, переводов с французского. Кроме французского языка, она знала немецкий и итальянский. Русскую литературу, она любила столь же глубоко, как и еврейскую. Свои первые стихи она написала на русском. Позже не раз выбирала эпиграфы из русских поэтов. Стихотворные сборники Рахели переведены на множество языков, в том числе на испанский,  русский, украинский, идиш.[2] А когда она умерла и, согласно завещанию,  была похоронена в Тверии, рядом с любимым ею озером Кинерет, к ее могиле стали совершаться настоящие паломничества, как и к могиле праматери Рахили. На скамеечку, к которой кто-то цепью приковал томик ее стихов (чтобы больше не уносили!) садились люди и оставляли ей записки, как в Стене Плача... Она оставила нам стихи. Они и сегодня в числе самых любимых в Израиле и России, в них любовь и слезы  всех матерей мира. На ее стихи написано множество песен, в свет регулярно выходят музыкальные сборники, а песню Шмулика Крауса на ее стихи ”Услышь мой голос” - Рона Рамон, жена израильского космонавта Илана Рамона, отправила мужу на орбиту. Вот самые светлые строки в череде трагических, исповедальных стихов Рахели:

Представь, что мы дети – совсем налегке –
Без тяжести лет в неподъемном мешке,
Что мы не вступили еще на маршрут,
Где плачут и помнят, клянутся и лгут,
Что мы – как родник ключевой чистоты,
Что счастье срываем, как в поле цветы
И даже в слезах быстротечных обид
Смеется нам солнце, и радость кипит. 

 На фото: могила Рахели 

                                                                                                    

Ушла душа

Мой день растаял и ушел
В ночной простор,
И в тусклом золоте закат
И выси гор.
И почернела поля ширь –
Немая жуть.
И вдаль ушла моя тропа,
Неторный путь.
С судьбою властной не борюсь,
Не спорю зря.
И в срок уйду я, всех за все
Благодаря. 

                                                              

                                                                                                              Примечания

 1. Эллен Кей(E. Key, 1948–1926) -  шведская публицистка левого толка, писательница и педагог. Ее книга «Век ребенка», вышедшая в 1900 году, заложила систематические основы новой педагогики, «школы будущего».

2. «Тридцать три века еврейской поэзии. Краткая антология в переводах с иврита / Составление, предисловие, историко-литературные и биографические справки, примечания, редактирование стихотворений, художественное оформление Я.Л. Либермана» (Екатеринбург – Каменск-Уральский, 1997, с.240-247).

Последние публикации: 

X
Загрузка