В дороге (под редакцией Владимира Иткина)

                                            Приснились
Двоюродные дядьки – дядя Леопольд и дядя Мулле
(оба с маминой стороны); они варили мыло
из ничего, – дивное было время!..

В будущем клубе швейников еще функционировала хоральная синагога,
но мы не верили в Бога, -
мы, дети Карла Либкнехта и Розы Люксембург,
верили в Красную кавалерию и мировую Революцию.
                                             Дядю Мулле
Я знал только по фотокарточке, но дядя Леопольд
Погиб еще не скоро…_ 1 

Рассмотрим парадигму этого стихотворения по концам стихов. Заданы
следующие элементы: сновидение, имя, событие, время, приметы времени,
изображение (фотокарточка), смерть. Центральным знаком здесь является
«мыло» – оно возникает из ничего, событие возникает из ничего,
мыло по своей огласовке соотнесено с именем одного из героев «Мулле»,
с другой стороны, по положению в конце стиха соотнесено со временем.
Событие возникает и тут же само собой стирается, как будто смывается
мылом.

Читательское внимание переносится к этой начальной точке – возникновению
времени из ничего, прошлое остается вытесненным за рамки памяти:
дядю Мулле я знал только по фотокарточке, будущее ограничено смертью.
Смерть – предел, порог памяти, конечная точка, к которой обращено
высказывание. Приметы времени перед ней стираются, исчезает хоральная
синагога. Рамки времени, возникающие из ничего, ограничены, тесны,
память выхватывает из них в пределе только два имени и образ на
фотокарточке. Схваченное памятью событие – в пределе короткого
времени – передает идею зыбкости и неустойчивости, исчезновения
времени, тонкости человеческого слоя, этого налета на времени,
но в памяти остается запечатленный образ человека, который тает
на глазах.

Ян Сатуновский постоянно датировал свои тексты, так что его корпус
приобрел черты дневника, в котором помещаются только самые важные
записи. Воспоминание о дядьках возникает в памяти через пятьдесят
лет, таким образом, жизнь человека продляется за пределы его рождения,
можно подумать, что души дяди Мулле и дяди Леопольда повторно
воскресают, чтобы тут же мгновенно исчезнуть, раствориться, стереться
во сне, возможно память человека хранит зерна не бывших еще жизней.

Жак Деррида в своей работе «О грамматологии» пишет о понятии следа:

«След – общая форма неналичия, находящая свое выражение в такого рода множественной соотнесенности всего со всем, при которой задача определения того, что именно с чем соотнесено, становится неразрешимой. След (тем более самостирающийся) – главная форма неналичия, и потому понятно, что устранение, редукция следа – общая тема метафизики … след равно относится и к природе и к культуре. Он предшествует всякой мысли о сущем и неуловим в простоте настоящего, наличного, тождественного. Движение являет и скрывает след: он неуловим в простоте настоящего, наличного, тождественного. Но по сути след есть удержание другого внутри тождественного, и потому нам необходимо вырвать след из классической схемы мысли»..._ ²

Имена Мулле и Леопольд могут быть соотнесены с этим понятием следа,
они как бы заявляют о себе, о времени, которое прошло и возникает
из ничего, и они тут же стирают его. Понятие следа по Деррида
соотносимо с понятием различАния (difference) – «экономия отсрочивания
и отстранения, возникающая потому, что мы не можем мыслить все
сразу и одновременно». Формально такое различАние возникает между
несоответствием звука, и его графического изображения. Сквозь
эту призму можно рассмотреть некоторые смыслообразующие единицы
у Сатуновского: употребление имен собственных и рифму.

Остановимся сначала на рифме: часто Сатуновский использует неточную,
бедную рифму. Таким образом, в одном зарифмованном слове не сразу
узнается другое, рифма – это инструмент узнавания, сличая два
слова, в них можно уловить слабое сходство и сквозящее различие.
Самый характерный пример:

Летите голуби…
Глушите сволочи…

Вот как об этом пишет Генрих Сапгир в предисловии к книге Яна
Сатуновского «Хочу ли я посмертной славы»:

«Слова, в обыденной речи далекие друг от друга, благодаря напряженному ритму, интонации, движению стиха и, главное, смыслу, становятся рифмами… слова зачастую начинают менять свой смысл на обратный…»_ ³

Еще примеры подобной рифмовки:

Я уеду, как приехал, –
Тихий строгий, неспокойный.
Мама спросит через месяц:
– Он уехал, твой знакомый?_ 4   

Здесь, в этом стихотворении, время отсрочивается – через месяц
– и возникает не-узнавание – мама спрашивает о сыне как о незнакомом
человеке. Узнавание или ошибочное узнавание – один из важнейших
мотивов у Сатуновского:

Оказывается, наша школа – школа имени Ильича –
стоит себе, как стояла, из красного кирпича.
Гоняют под лестницей шайбу ребята из нашего класса –
Сапожников, Люсин, Зальцман…
Должно быть я обознался._ 5

В этом стихотворении воспроизводится структура текста «Приснились
двоюродные дядьки». Даны те же приметы, но выхвачено время, даны
имена, но это ложное узнавание, когда различие обнаруживается,
возникает утраченное время, таящее возможную смерть персонажей.
Возможен прустовский контекст у Сатуновского. В книге «В сторону
Свана», герой, прежде чем заснуть, читает книгу с зажженной свечой
и, когда вновь просыпается, то не может понять, где он находится,
слишком живы впечатления о Карле V, о котором он читал в книге,
и образы героев книги начинают бежать по занавескам. Рассказчик
не знает короткий миг, где он находится, и мир каждую секунду
заново схватывается перед ним. Подобная модель предложена и в
картезианском cogito.

Сатуновский пишет о событиях так, словно их не было никогда, событиях
внеположных времени. Он выхватывает их деталь, словно фрагмент
большой таблицы элементов, делая взвесь из сновидения, обрывочной
фразы, имени, которое уже почти ничего не значит. Большое, внеположное
время может быть представлено только частями, зачастую это время
переживается как болезнь. Таким образом Большое (как у Рильке)
входит в соприкосновение с человеческим телом:

«То, что вселило в меня первый глубокий ужас, когда ребенком я лежал в жару: Большое.. и моя кровь обращалась во мне и в нем, как в одном общем теле»_ ⁶.

То, о чем говорит герой романа Рильке, есть тело болезни, через
которое человек прикасается к подлинному бытию. Ян Сатуновский
говорит о таком соприкосновении с бытием. Столкновение с ним приводит
к забвению всех вещей, забвению грезы этого света. Человек утрачивает
способность различать и узнавать. Он утрачивает понимание слов,
как афатик:

Парень, тюха-матюха,
Неземные глаза,
Помнишь,
           парень,         
                     макуху, 
жмых,
         по-русски сказать?

– На дворе тихо-тихо,
месяц, словно слеза.
Я болел вшивым тифом,
я забыл все слова_ 7.

В этом созерцании себя в природе – месяц словно слеза, запечатленный
ее образ, – образ подлинного бытия заставляет забывать все слова,
никого не узнавать. Забвение и узнавание, воспоминание о событии,
запечатленном в душе – такова одна из основных тем поэзии Яна
Сатуновского.

1. Сатуновский Я. Хочу ли я посмертной славы.
М., 1992. С. 98

2. Деррида, Ж. О грамматологии. М, 2000. С. 129.

3. Сапгир Г. Поэт Ян Сатуновский// Хочу ли я посмертной славы.
М., 1992, с.3

4. Там же. С. 9.

5. Там же. С. 10

6. Рильке Р. М. Записки Мальте Лауридса Бригге. М., 1987. С. 57.

7. Сатуновский Я. Указ. соч. С. 30.