Везде на место Н.В.Гоголя И.Золотусский подставляет себя – или хохочущего вместе с Белинским над «потерявшим своё достоинство в грязи и навозе народом» или «пародиями над человечеством», или скучающего, тоскующего при мысли о смерти, при мысли о с в о е й смерти.

...глубина дарования измеряется дистанцией между «личным» и «надличным» художника, между его «субъективным» и «объективным», человеческим и божественным. В существовании среднего человека расстояние между ними минимально, чаще они просто слиты и оба имеют окраску только личного, пристрастного, субъективного. Средний человек не виден среднему художнику. Как и себе самому.

Пан Тадеуш говорил иначе, чем другие люди в моем окружении. Ему приходилось подбирать слова, но вместе с тем он был с ними как будто в очень близких отношениях. Эта интимность чувствовалась, хотя английский не был его родным языком. Родным языком был польский, остатки которого прилипли затвердевшимися клочками к изгибам и тканям его мозгов, просачиваясь наружу легким акцентом.

И я вижу маму всю в крови, и мне её не жалко. Потому что она – всё злее: «Ну, давай же! Быстрее! Хоть по-маленькому! Писай, писай! Ну же!.. Господи, это что за позорище такое растёт! Ничего сделать не может, даже в туалет сходить!». И ещё что-то ужасное – чего нельзя говорить ребёнку. И что почти каждому ребёнку говорит почти каждая мать.