Жизнь как есть

Эссе

     Диалоги с природой начинаются созерцанием крыш и многочисленных птичьих гнезд по верхам пирамидальных тополей, завезенных с юга и прекрасно адаптировавшихся в нашей средней полосе. Раньше я не замечала той прекрасной гармонии плетения гнезд и мелкой возни возле них больших птиц, это какие—нибудь галки или вороны, неважно, главное в этом созерцании то, что оно дает гармонию  и параллельное отношение ко всем лихостям событий, коллизий  и прочей дребедени, навевающей скуку в солнечный день, а в пасмурный без осадков — так просто тоску, без бреда.  Путешествия в отрасли науки дают серебряную нить, связующую ученика и учителя, питание мозгу, в то время как диалоги с природой умножают уверенность в себе и дополняют жизнь благоговением перед вечной сторонней суетой, не вовлекающей меня в беличье колесо тщеты существования. Я точно знаю, что живу, как Франциск Ассизский, не гнушаюсь бедности в том плане, что не считаю ее пороком, но отталкивает именно убогость мыслеобразов в угнетении нищетой и дикая ветхость облика  в столкновении с голым миропониманием и сутью лишь в тряпке услужения нищеброда идее высшего разума, когда его берут своей целью утвердители нужд тирании.

    В диалоге важно равновесие, этому равновесию учит не Иисус Христос, а его великий ученик Франциск Ассизский, говоря о добродетели, мимо которой не должен проходить человек, —   Sankta  poverted, святая бедность, подтверждает это. В своей «Голубой звезде» Борис Зайцев подтверждает идею существования человека в Sankta  poverted, он говорит о том, что воля к богатству есть воля к тяжести, а истинно свободен лишь беззаботный дух. Не могу согласиться с тем, что беззаботность должна быть полностью лишена связей, даже дурное распаляется неспроста, неслучайно дурное  в  человеке дает прогресс, и нельзя принять за оправдательный ценз кивание на разгорание дурной приверженности в человеке и его эманативное начало, берущее энергию генов.  И не каждые гены держат доминантой дурное, не блокируемое  хорошими природными данными человека.  И вот святая бедность, именно святая, беззлобная и праведная, не дает гнилью жадности и стремлению к пограблению или истреблению разрастаться в душе человека.  Так же и отчаяние не может владеть человеком целиком, он прочтет в прошлом диалоге его души с природой строку исцеления и спасения от отчаяния. 

                Оставаться на глубине отчаяния было нельзя, несмотря на то что оказавшись одна, я представила себя брошенной на дорогу, в безвременье, где я лежала на пути зверей, топтавших мою спину, и не было никого, кто мог спасти  мою молодость на взлете моей души в спасительное небо. 

     Из сословных традиций, сволочи растворились, подобно чайной ложке соды в стакане воды, добавив бочку дегтя в мое блюдце меда.  Глаза застилал мох отчаяния, он был первороден в моем молчании. Не было предмета иного внимания, чем поверженная духовность, вбитая в грязь и названная пережитком прошлого века. Я точно знала, что люди заблуждаются, и отчетливо чувствовала спиной звезды, а грудью — землю, куда уходило мое молоко, моя жизнь. 

    Слишком высокое сердце мое  оказалось пронзенным искрой материи Люциды, перетекая в ребенка, оставленного во мне любовью к его отцу.

    А моя мама не отпускала меня в бабий путь, ей самой я досталась огромными усилиями, она сама и родилась-то в пути в 1940 году, в эвакуационном пути из деревни в город перед войной, Великой Отечественной.

     Мама родилась, когда моя бабушка в суматохе эвакуации прыгнула с эвакуационной грузовой машины на землю, уже в городе Горьком.  Ее рождение спасло и сестру моей бабушки тетю Марию, ехавшую вместе в город из голодного Безводного. Еще одна сестра моей бабушки, тетя Тася, в момент эвакуации семьи работала в Харькове, в райкоме комсомола, тогда среди молодежи было поветрие работать подальше от места, где родился человек, чтобы всех своих заслуг добиваться самостоятельно. Из Харькова и увезли всех работников в концлагерь, в Германию. Люди не знали, куда их везут, они думали, это эвакуация в спокойный город, а ехали так долго в закрытых вагонах, что началась паника, но вырваться и убежать не было возможности. Перед посадкой в вагоны поезда многие работники видели, как уезжало райкомовское  начальство: за ними подъезжали машины и увозили всех в неизвестном направлении. Естественно, по прибытии в Германию, никого из харьковского начальства не оказалось, а народ привезли в концлагерь Любек. О пребывании в концлагере мною написан очерк, опубликованный группой ведущих писателей России во главе со Светланой Василенко в 2020 году в спецвыпуске альманаха «Линия фронта» в Москве.

    Моя бабушка с матерью и сестрой 24 марта 1940 года на грузовике прибыла в город Горький с множеством сельского народа.  Всем прибывшим тогда давали временное жилье, бараки, люди стояли сутками в очередях, чтобы расселиться, получить место для жизни.

   Спрыгнув с машины, бабушка почувствовала резкую боль в животе, у нее начались роды. По случаю рождения моей мамы семье с новорожденной дали барак без очереди.

     Как выживали в войну? Новорожденных оставляли одних, выживет — не выживет, — судьба в руках Господа, так как все люди привлекались к труду за кусок хлеба. Младенцу собирали в марлю хлеб, смоченный водой, сворачивали этот хлеб конусом и ребенок ел через марлю этот хлеб, высасывая его из марли. Молоко-то у голодной матери голодное, ребенок не наедался таким молоком, кричал день и ночь. Так выжила моя мама, родившись семимесячной. Дети войны были слабыми от голода, только к трем годам начинали ходить, этих детей при ходьбе шатало, сил не было ходить, но их любили и помогали освоиться, жалели.

   Отношения между людьми строились на сочувствии и взаимопонимании, поэтому новорожденная моя мать выжила, хватаясь за лучи добра. Бабушка никогда не видела помощи от отца ребенка, а когда появилась у него такая возможность, она отвергла эту помощь. Я не берусь осуждать отца моей мамы. Как тяжело было выжить, мне рассказывала моя бабушка и ее сестры.

    Чудовищам дано право выбора: быть им или преобразиться в человека, и не все чудовища выбирают путь преображения.

    О невозможном пребывании и тяготах концлагерной жизни тетя Тася рассказывала мне, как самому умному ребенку в семье, который умеет внимательно слушать, и всегда в моем детстве, каждый год на День Победы встречалась наша большая семья, чтобы вспомнить о погибших и почтить их память. В этих беседах закладывалось мое мировоззрение, и именно эти беседы о Великой Отечественной войне вспоминались в трудные годы жизни как пример мужества народа. 

      Обращение к сильным писателям и исследователям их творчества порождает особый духовный рост, и я поняла, отчего меня притянуло исследование творчества Ф.М. Достоевского Д.Г. Плыновым: в своей статье «Тайное послание Достоевского детям. При чем тут Тургенев» Д. Плынов сказал так много для меня, что я просмотрела, бегло изучая творчество Достоевского в университете. И в лекции Нины Феликсовны Щербак о Достоевском (благодарю Господа, что Он открыл для меня таких уникальных людей) я услышала основу творчества Достоевского, к  которой стремился мой ум, но я не находила этой основы,  а именно, разделение  любви телесной и любви духовной, это тяготение к двум Афродитам, Афродите Пандемос и Афродите Урании, о чем упомянул Иосиф Бродский в своей нобелевской статье. Для меня существовало единство Афродиты как богини любви, красоты и плодородия.

    Я нашла послание ко мне свыше в размышлении о названии романа «Бесы». После ключевой цитаты и литературоведческого анализа Дмитрий Плынов приводит аргументы тому, что «Бесы» не просто социальная критика либерализма: «Достоевский показывает мистическую причинно-следственную связь: отцовское пренебрежение рождает не просто «плохого сына», а «беса» — духовное существо, которое уничтожает отца». Аргументируя название романа, говоря: ««Бесы» — это не метафора, а духовная реальность»», Дмитрий Плынов открывает для меня действительную сущность хорошего отца словами  «опустошёнными из-за отцовского равнодушия». Пройдемся по тексту Дмитрия Геннадиевича Плынова: «Название романа выбрано неслучайно. В Евангелии от Луки (8:32—33) Иисус изгоняет бесов из одержимого в стадо свиней. Достоевский переосмысливает этот библейский образ: «бесы» здесь — духовные сущности, которые вселяются в людей с опустошёнными душами, опустошёнными из-за отцовского равнодушия».  

Прочитав эти слова, я была озарена догадкой, думая о своем отце, анализируя его обращения ко мне при жизни. Мой отец никогда не был равнодушен по отношении ко мне: всегда я чувствовала его крепкую руку наставничества, и беспокойство отца по поводу моего будущего происходило из его желания открыть для меня прекраснейший мир литературы, ее глубины и ее воспитательной функции. Мой отец воспитывал меня вместе с литературой, давая мне читать книги, которые позволили открыться моему философскому мировоззрению еще в школьные годы, что и привело меня в университет. И это подтверждает неординарный случай после его безвременной кончины, которому я уделяю внимание далее.

    Внезапно на пути отчаяния мне вспомнился момент похорон моего отца, точнее, день до самих похорон, когда я пришла к его гробу, чтобы не бояться потом на похоронах вида умершего моего отца, первого в жизни защитника. Гроб стоял возле закрытого балкона.      

     Позади меня располагался старинный комод родителей моего отца, в котором бабушка Елизавета Орефьевна иногда прятала сладости, чтобы угостить нас с двоюродным братом Алешей, а после — с моими двоюродными братьями Денисом, Стасом.  Даже кошелек с деньгами у моей бабушки находился под чистым, аккуратно разложенном в большом верхнем ящике комода, накрахмаленным бельем. А дед хранил свои сбережения в одном из маленьких верхних инкрустированных ящиков на самом дне под разными открытками и письмами. Этот комод был символом сбережения, ответственности за будущее детей в нашей семье.

       Я встала напротив головы и груди отца в гробу, укрытого лаконично строгой, но красивой тканью. Нужно было проститься здесь, чтобы потом не лить слезы перед людьми и обнаружить только свою выдержку и самообладание. Я положила на лоб покойному платок, сложенный во много раз, как его складывал папа, прежде чем положить в грудной карман пиджака, и поцеловала отца в лоб сквозь этот его стираный платок. Естественно, поцелуй был краток и не предвещал особых предзнаменований, воплей, эксцессов и придурочных показушных действ для зрителей и невоспитанных людей, что всегда приводило в ужас детей семьи.

      Я искренне сочувствовала папе, ушедшему от обширного инфаркта в палате интенсивной терапии во время моего вечернего дежурства в планетарии, откуда вечером нельзя было выйти из-за аппаратуры. Целый день администраторской работы не утомил меня, благодаря междугородним телефонным звонкам и между делом, беседами с возлюбленным по междугородке. Рутина не жрёт человека,  если его любят, как меня любили, и как любила я.  Но эта любовь дается именно от родителей, они закладывают в душу ребенку любовь.

    Ключ от планетария случайно унесла с собой директор, и мне следовало дождаться ночного сторожа. В это время в больнице умирал мой отец, и мне позвонили, попросив прийти проститься с ним. Через три часа пришел ночной сторож, и я поехала бы сразу в больницу, но была уже глубокая ночь. Я не без труда дошла до автобуса.  Путь от планетария лежал по дороге, возвышающейся вверх. Планетарий находился на территории Благовещенского монастыря, и этот монастырь снова был открыт через несколько лет, в знак  возвращения городу этого исторического места и возведения нового здания планетарию на другой стороне реки.  

      Мне было крайне сложно идти затекшими ногами, и я решила сначала доехать до дома, чтобы встать под душ и смыть усталость, иначе невозможно было идти, а потом вызвать такси и отправиться в больницу к отцу, чтобы поддержать его, может, обойдется. Он вел себя как маленький в последнее время, нуждался во всех, кому некогда, я даже сказала ему однажды по телефону:

   — Пап, ну не будь маленьким, напиши роман, у тебя масса времени! Или переведи кого-нибудь с английского или на английский, позвони коллегам в академию, пусть заинтересуют тебя жизнью, привезут какой-нибудь текст. Или твоя первая жена пусть привезет тебе с кафедры этот текст, поделится своими приобретениями иняза, отвлекись от рутины, врачей своих, они бесполезны, когда мама тебя не принимает за человека, а только панически боится, как дитя ушедшей войны. В маме изначально заложен ужас войны и страх послевоенного голода, когда она видела крыс, питающихся умершими животными. Папа, посылай врачей подальше, чтоб не мутили сознание лекарствами.

     Я не могла тогда понять, что отец уходит навсегда, перенести произошедшее с людьми во время перестройки он не смог, но он так угнездился в моем сознании вечным своим порой излишним вниманием, что даже его простой телефонный звонок для меня приходился очень некстати. В моем сознании не было момента прощания с отцом, а был только, сейчас кажущийся мне циничным,  мяч игры: пообщались, «хлопнули-топнули, и разошлись».  Так нельзя, надо быть внимательными к старым родителям.

  Но когда я уже была собрана и с ключами обувалась в коридоре, в дверь тихо, будто извиняюще, позвонили. Пришел мой друг из больницы, он был врач из хирургического отделения. Сочувственно, по-братски обняв меня, он сообщил, что мне никуда не надо выходить из дома, папа не дождался меня и  ушел в мир иной. Я уткнулась в грудь хирурга, успокаивающего меня, поплакала, и сказала:

     — Как же тяжело он жил, и ушел так же тяжело, в ожидании.  Как же можно человеку так трудно жить в вечной борьбе с противниками, быть не понятым и не принятым близкими людьми?!

    — Твой папа не был не принятым, Лена. Его вечное служение правосудию не допускало оглашения. Ты же остаешься не одна, с дочками и мамой. Я завтра сообщу твоему супругу все сам. Надеюсь, он придет.

   — А зачем? Если бы пришел вовремя, а что после времени зря бередить. Пусть продолжает свою гульбу, не дорос до серьезных отношений.

    — Он принесет еды детям и тебе, но он никогда не дорастет, бизнес требует игрового поля, иначе не хватит сил, он же возвращается домой ночью, а уходит утром. Я видел его возвращение несколько дней назад. Не переживай. Ты такая красивая… тебе идет радоваться. Улыбнись, пожалуйста, иначе я не уйду, буду беспокоиться. А дома сыновья и жена меня заждались, дежурство закончено, они знают. Я по внутренней связи услышал на работе сигналы «sоs», что твой папа умирает, спустился вниз, на первый этаж, в ПИТ, но помочь уже оказалось нельзя. Сердце не шутит, Лена. Береги себя. Если хочешь, поплачь, конечно, только утром ты удивишь своим лицом всех, кто встретится на пути, а могла бы обрадовать.

    — Я не могу улыбнуться, и не могу задерживать вас.  Идите, пожалуйста.

    Проснулись дети, вышли в коридор. Я простилась с Леонидом Ивановичем и обняла детей.

Мы простояли, обнявшись, примерно с полчаса.

    Теперь папа в гробу выглядит не респектабельно. Кладу платок, целую, и в попытке взять платок в свои руки с его лба, вдруг меня останавливает рука мертвого отца, неожиданно хватает мою левую руку чуть выше запястья. В ужасе я хотела было отпрянуть, но отец крепко держал меня своей мертвой рукой, как при жизни, не отпуская гулять, а заставляя делать уроки и удерживая меня дома за книгами.

    — Это судороги, не пугайтесь, Лена. Я помогу вам, — слова медсестры, помогавшей маме справиться с ее слезами, будто разбудили меня.

    — Он живой, но спит? Он жив! Как вцепился в руку..!

     Но рука уже одеревеневшая.

    — Папа мертв, Лена, это судороги у него. Только не пугайтесь, так бывает, я не первый десяток лет в медицине. Ваш папа сознанием был связан с вами, он каждую минуту думал о вас, Лена. Оттого эти судороги его мертвого тела. Он слышит вас в эту минуту, у мертвых слух остается после смерти.

   В тот момент, когда рука мертвого отца очень крепко, до онемения, держала мою руку, у меня закружилась голова, и внутри себя, сквозь странный гул, будто через арку, я услышала слова отца, которые не слышали ни моя мама, ни медсестра, находящиеся метрах в пяти от меня:

    — Я сейчас на совещании. Мне инкриминируют все пройденные грехи, убеждая в этих грехах. Я твой рыцарь, ни один раз тебя спасал от бандитов. Извини, вы живете в бандитском районе, а меня здесь ждет разбирательство с душами осужденных мною, криминальные авторитеты нежильцы, они меня тут заждались. Все с просьбами о помиловании, но я не прощу никого. Ты теперь без меня борись, Цыпленок».

   Выступили злосчастные слезы, которые я скрывала.

   — Папа, как бороться? Не уходи!

  — Я должен уйти, иначе ты сейчас уйдешь со мной. Прощай. Помни своего первого рыцаря. У тебя их трое впереди. Отпускай их свободнее, не сжимая сердца. Живи…  Я скрутил бы всех в бараний рог ради тебя, дочь, ты знаешь.

   Медсестра пытается разжать пальцы отца, но не получается. Голова моя кружится, и эти слова сквозь гул тянут за собой, но я сопротивляюсь. Уж слишком цепкая хватка. Маме плохо, она кричит «Лена! У тебя синеет лицо! Отпусти его!»

   — Мама, успокойся, не я его держу, а он меня.

   — Отпусти сердцем, душой.

  — Но как? Я же люблю его.

   Я пытаюсь ее успокоить, а сама вся в поту не только от попыток освободить руку, но и от мыслей о том, что вероятно отец жив. Я четко подумала, что папа уснул, как в романе Вильяма Шекспира «Ромео и Джульетта», где Джульетта спала под воздействием лекарства, данного святым отцом, а Ромео нашел ее такой в склепе, но они хотели бежать от своих родителей. 

Головокружение от слов мамы прошло, ее аргумент о синеющем моем лице привел меня в чувства.  Мама будто перетянула меня на свою сторону, подошла близко, отстраняясь от отца, и приложила к моему лбу молитву бабушки Анны, ее матери. Пот перестал выступать и заливать мне глаза.

    — Ничего не делайте, Лена, это не поможет, а наоборот, сильнее зажмет его капкан.

 Такая судорожная готовность отца была обусловлена памятью об ужасном событии в нашей жизни, когда брат папы и его жена с родственниками и студентами — выпускниками Горьковского медицинского института, который они окончили, и праздник был организован именно по этому случаю. За большим столом с пирогами и всякой едой я сидела на коленках у папы, и кто-то из друзей—сокурсников дяди Толи и тети Тани принес чистый спирт, так как все студенты подрабатывали, кто в больнице, кто в морге, и спирт у них был. Папа удивился этому подношению к столу и стал спорить, что это не спирт вовсе, а друг дяди Толи и тети Тани, который с ними вместе праздновал окончание мединститута, налил в кружку от чая спирт, но папа все равно не верил.  Тогда этот друг зажег спичку над чашкой со спиртом, а я сидела у папы на коленях,  и некуда было уйти, мама сидела рядом с нами, было так много народа, что обалдеть можно. Спичка неожиданно упала прямо в чашку со спиртом, и этим воспламенением задело меня, огонь попал на мою правую руку и мои волосы. В панике никто не видел, что горит моя рука с тыльной стороны ладони. Огонь на волосах потушили быстро, сунув меня под душ.  Пылающую руку мою во льду я почувствовала только в ГИТО.

    Путем огромных усилий мою руку вынули из его пальцев. Была вызвана скорая помощь, она приехала очень быстро, врач перерубил мышцу руки мертвого моего папы в области локтя, чтобы судорога отпустила его сжатые на моей руке пальцы. Мертвая рука со скрюченными пальцами была положена под покрывало на грудь отца к другой его руке.

    — Пейте сейчас это лекарство сейчас, Лена, иначе не сможете ни спать, ни жить спокойно после этого. Вы же не хотите оставить в расцвете сил своих дочек?! Не рассказывайте им до похорон о случившемся, и по возможности, не рассказывайте подольше и после.

   Я вспомнила один дождливый день, когда отец был еще жив, но уже болел. Это был летний день, но дождь моросил с утра, а днем разошелся так сильно, что барабанная его дробь по балконной крыше и подоконнику запрещала выходить на улицу.

   Я собралась и вышла без зонта, с открытой головой. Изнутри меня распирала радость. Я шла к родителям. В пути я нарвала большой букет сирени, срывая ветви, окатывающие меня дополнительной влагой. Родители были рады, но мама обеспокоенно высказала мне, что не надо в дождь беспокоить отца, иначе он ночью будет мучиться и не уснет.

    Мы поставили сирень в трехлитровую банку, и вышли на балкон с папой. Мама стояла на пороге балкона и что-то пыталась говорить, но мы сказали ей, что надо помолчать и послушать дождь.

   — Христианство создает новую диалектику, это диалектика любви. У тебя через года будет человек, и ты поверишь ему и полюбишь. Ты почувствуешь его руку наставничества, он сможет удержать от конфликтов и ошибок тебя, удержать в рамках разумного. Живи свободно и жди его.

  —  Ладно, попробую, пап, — сказала, зная, что сколько бы ни было попыток обрести снова любовь, новую, не запятнанную недоверием, или точнее, неопытностью, новые попытки станут испытанием для меня.  В лице общественной морали нет идеального образа, кроме Богородицы.  Книга жизни и судьбы уже написана, а мне придется писать в ней страницы белым грифелем. 

    Люди же привыкли измерять по себе, а каждый не столь чист, сколько ему нравится видеть грязь снаружи, изнутри себя собственные прегрешения никому не  видны. Это даже не природная слепота, а душевная.  

  — И если хочешь, даже роди еще!

(Вот еще… Не было печали!..Что я, животное что ли…)

А что? Жалко, что я не посижу с твоими детьми, а меньшого не увижу, даже если он у тебя родится вскоре. Не доживу. У тебя будет мир без меня. Чем ты наполнишь свой мир?

   Отец умер осенью, через три месяца после этой встречи.

   — Пап, ну ты даешь!

   — Иди, дочь, гуляй! Назови сына в мою честь. И спасибо за сирень тебе. Я знаю, что она значит.

   Сирень значила только любовь, настоящую, сиреневую, живую любовь в слезах свежего дождя, прозрения, лупы которого в дождевых каплях увеличивают объемы трагикомических вывертов судьбы, — истинный Лист Мебиуса.

   Я вышла на улицу.  Дождь прошел, на дорогах лежали мокрые пушистые семена ольхи, скрученные желтыми гусеницами, прилипающими к подошвам. Было тихо и тепло идти по мягкому ковру ольхи.

  Дети вернулись из школьного лагеря радостные, с подарками. Мир был пока с папой, с родителями.

   Папа тогда мне еще поведал о том, кто будет моим зятем. Он угадал точно. Если бы он оставался жить, и мы уехали бы из неблагополучного места, рассадника пьянства, где не пьет только дождь, то мои воспоминания не были бы так остры.

_________________

 Журнал «Клаузура»  Плынов Д.Г.  «Тайное послание Достоевского детям. При чем тут Тургенев» от 03.04.2026;

Лекция Щербак Н.Ф. «Лев Толстой о страсти, любви и духовности»;

Бродский И.А. Нобелевская лекция в издании серии «Библиотека  нобелевских лауреатов».