Жизнь как есть

Очерк

Три сестры: героиня очерка тетя Тася в центре, справа — моя бабушка, Анна Александровна Черкашина, слева — тетя Мария. 1953 г.

      С детства я слышала от моих близких родственников, что одная сестра моей бабушки по материнской линии, тетя Тася, была во время Великой Отечественной войны узницей концлагеря. О невероятных трудностях пребывания в концлагерях написано много и довольно внятно. Я хочу поведать о том, что узнала и из рассказов тети Таси, и от ее дочери (двоюродной сестры моей матери) Надежды Кузьминичны, с которой встретилась двадцать лет назад в свой день рождения, 2 августа. Она показала мне тетрадь, в которой тетя Тася писала свои воспоминания о войне. Эта тетрадь была начата 2 мая 1965 года, за год и три месяца до моего рождения. Тогда Таисья Александровна была уже в состоянии спокойно сесть за стол и написать то, о чем болело ее сердце, то, что изнутри рвалось наружу, — память о варварстве фашизма.

Цитаты из тетради тети Таси:

      «Концлагерь находился в Германии, в городе Любек. В нем было большинство русских, за колючей проволокой в три ряда, последний ряд был под током. Кругом часовые на вышках, около лагеря — охрана с собаками. В лагере более 1000 женщин и девочек и 60 юношей, — это люди из Харькова, Днепропетровска, Запорожья, Калининской области, Каменноподольска, Белоруссии и одна женщина из Горького».

Таисья Александровна перед войной хотела уехать на Дальний Восток, - тогда среди молодежи ходило поветрие — достигать успехов подальше от родного дома, добиваться всего самостоятельно. Но судьба привела ее в Харьков, здесь и застала война. Тетя Тася работала в райкоме комсомола, занималась документацией. Когда началась война, всем работникам Харьковского райкома комсомола объявили об эвакуации и заставили быстро собираться. Поезд ехал очень долго, по рассказам Таисьи Александровны, коллеги начали беспокоиться, почему так долго едут они и куда их везут. При посадке обещали в тихое место, где они переждут военные действия, — никто и не ожидал, что война продлится так долго, думали, уберут захватнические войска и объявят мир...  Но эшелоны прибыли — в Германию. Люди были напуганы, по толпе понеслись слухи, что все они стали узниками. Кроме русских в лагере были поляки, французы, голландцы, бельгийцы и в стороне от лагеря расположили русских военнопленных. Французы, голландцы и бельгийцы ходили по лагерю свободно, им было разрешено. Лагерь находился на окраине города, возле канала, по которому ходили маленькие пароходы. «Полякам и русским в город ходить не разрешалось, нас не считали за людей, особенно русских», — пишет Таисья Александровна.

          «С раннего детства немцы внушали своим детям, что русские — это черти, у нас, якобы, у всех есть хвосты и рога. У каждого военнопленного на куске черной шкурки был написан номер, у меня был — 108. На грудь русским военнопленным пришивали к одежде три буквы: «ОСТ», полякам на куске желтой материи — «Р». Если каратели не видали этих знаков, то били до потери сознания и запирали в одиночную камеру, но это не помогало». Все военнопленные, по словам тети Таси, срывали знаки — все чувствовали себя людьми, а не рабами, и некоторые даже пытались удирать из лагеря, но беглецов сразу расстреливали фашистские надзиратели, а если не удалось убить насмерть, то несколько немцев подбегали и добивали раненных ногами или расстреливали в упор из автоматов.

     «Военнопленные жили в бараках, расположенных в лесу, и на работу их гнали только лесом, чтобы никто из жителей немецкого городка не мог их увидеть. Одежда была в полоску, на ногах — тяжелые деревянные колодки, чтобы не убегали, косынки были тоже в полоску, постригали всех без исключения наголо. У поляков были желтые косынки, их гнали на работу впереди всех, затем — русские и все остальные».

          Голодных, измученных людей лесом гнали на каторжные труды под холодными ветрами. Пока вели на работу, немцы покрывались потом, оттого что непрестанно били прикладами и ногами всех, особенно отстающих, но это не действовало, — люди пели «Интернационал» и русские песни. Забывали о холоде и голоде, думали о Родине. Фашисты сами удивлялись, что на русских ничего не действует, — откуда такая сила? А силу давала вера в победу. Ни на одну минуту военнопленные не забывали о своей Родине.

      «В каждой барачной комнате насчитывалось по двадцать и более человек, спали на 2-этажных, грубо сколоченных деревянных нарах, при холоде, — топить было нечем. Построили в лагере баню, но все боялись мыться, прятались, говорили, что там отравляют газами. Во время бомбежки баню в лагере сожгли военнопленные. Был случай», — пишет тетя Тася, — «задумали бежать две девушки, одна сумела, и если бы не собаки, она далеко бы убежала. Ее вернули, избили и бросили в одиночку на цементный пол, лишили пищи. Вторая девушка застряла в колючей проволоке под током. Она вскрикнула, часовой выстрелил и попал ей в грудь. После этого побега наказали всю палату, с кем они жили. Заставили до заката стоять по стойке смирно на припеке солнца без платка на голове, под окнами лагерь-фюрера». 

      По словам тети Таси, головы у людей кружились, они падали, их били и ставили на ноги снова под палящее солнце. Во дворе лагеря стояли три больших железных ванны: в 1-ой и 3-ей была холодная вода, во 2-ой — кипяток. За побег и забастовки, которые в лагере случались часто, «купали» в этих ваннах: надевали длинную рубашку и бросали в холодную, затем в кипяток, и снова в ледяную воду.

       «В воскресенье давали суп с чечевицей. Кроме чечевицы в тарелках плавали окурки, спички и железная стружка. Хоть до смерти хочется есть», — пишет тетя Тася, — «но до супа в такой тарелке не добраться, так солдаты насильно заставляли есть суп с железной стружкой и мусором и при этом жестоко избивали, не давая проглотить, и ругались, что люди выплевывали их еду. Они бьют, а пленные русские поют назло фашистам песни, и поляки и бельгийцы — тоже пели солидарно с русскими наши песни».

      Немцы не знали, что делать, их бесило и одновременно приводило в недоумение такое поведение пленных. Потом фашисты придумали бить резиновым шлангом и поливать из этого пожарного шланга всех сопротивленцев. По субботам на неделю давали куличик хлеба с вареными отрубями и деревянными опилками или черствый хлеб с не промолотой рожью и горьким кофе. Измывались, как хотели, лишь бы унизить. Суп давали с картофельными очистками и длинными узкими листьями, такими горькими — есть невозможно. Работать гоняли по всему городу — убирать город и чистить туалеты или вскапывать огороды у богатых немцев. Если у кого-то из богачей-фашистов погиб или стал калекой в результате этой войны родственник или знакомый военный, то эти родственники или знакомые немца наслаждались местью, — избивали с особой жестокостью пленных, попавших к ним на прополку.

       Из документальных источников я знаю, как фашистские офицеры «дрессировали» своих детей с грудного возраста: они дразнили малыша, отнимая у него изо рта соску с молоком, едва ребенок хватал за соску — ее сразу же вырывали, и снова через минуту предлагали вожделенную пищу, и снова отнимали соску. Это в течение дня повторялось несколько раз, — в любой свободный момент, когда к малышу мог подойти его отец или кто-то из мужчин немецкой семьи. К полугоду такой ребенок уже с особой жестокостью мог причинять боль даже своей матери. Так была выдрессирована зверская нация, те самые жесточайшие звери, которые издевались над военнопленными в фашистских лагерях.

    «Чтобы не идти к немцам в огороды на «работу», люди расчесывали себе руки и ноги, прокалывали кожу так, что получалось вздутие», — пишет тетя Тася, — «их клали в лазарет и тем самым пленные спасались от издевательств». Из записей моей родственницы я узнала, что русские вели подпольную работу, передавали записки о ходе фронтовых работ. Но каким образом эти записки передавались, теперь уже не узнать.

       Таисьи Александровны сейчас уже нет в живых. Она долго лежала парализованная, но при памяти, и даже однажды позвонила мне с просьбой написать о варварстве фашизма. Это была ее повторная просьба. Тетя Тася от моей бабушки знала, что я пишу стихи и рассказы с детства. Я была еще ребенком, когда у меня была возможность личного общения с родной сестрой моей бабушки, и тетя Тася однажды возле подъезда, когда мы ждали выхода на улицу всех наших родственников, собираясь на кладбище навестить могилу прабабушки моей мамы. Супруг тети Марии, фронтовик, при медалях, всегда рассказывал о войне, а тетя Тася попросила меня еще и там, на кладбище при всех родственниках, написать о страданиях народа от фашистов. О войне вся наша семья вспоминала со слезами, потому что и на отца, и на родного брата моей бабушки и еще одной их сестры — тети Марии — пришли похоронки. Мы держались вместе, и тетя Тася всегда была с нами: на 9 Мая собирались все сестры и их семьи, и внуки.

       «В лагере пленным ходить было не в чем, так люди добывали наждачную шкурку, кусками бросали ее в мойку с эмульсией, получались шелковистые ленты, их сшивали и сшили рубашки, майки, фартуки. Тапки сшили из ремней». Люди старались выжить, как могли, — от грязной одежды и обуви воспалялась кожа. В работу пленных также входила разгрузка вагонов. «При разгрузке сбрасывали 5-6 мешков с пшеничными хлопьями, которые делили поровну на всех, доставалось очень понемногу. Мешки распускали, вязали из них кофты, шарфы, носки. В лагере была девушка из Запорожья, переводчица, она писала списки комсомолок, стахановок, у кого братья в партизанах и кто ругает лагерь-фюрера. К попавшим в списки применялись пытки». Но это был единичный случай, остальные все военнопленные стояли друг за друга.

     «Все думали, что фашисты взорвут лагерь, когда придут русские войска, — был получен приказ об уничтожении всех пленных. Но наступил час победы. Это случилось 2 мая 1945 года, в этот день лагерь был освобожден. Город Любек был освобожден союзниками, англичанами».

      До войны тетя Тася, как все ее сестры, носила фамилию Шепелева. После освобождения из концлагеря, в Польше, куда вывезли на откармливание бывших военнопленных, после восстановления сил и здоровья, тетя Тася работала на хлебопекарне и там, в Польше, познакомилась с дядей Кузьмой, за которого вышла замуж, стала Макарчук.

В Польше родилась Надя, их первенец.

Надя в Польше. Детей там всегда носили на руках, в коляску только для фото сажали. 

Дядя Кузьма с дочкой Надей в Польше перед возвращением на Родину.

      Уже в Горьком, по возвращении из Польши, у дяди Кузьмы и тети Таси родились еще двое детей: сын Слава стал полковником, служил в горячих точках, и младшая дочь Лариса, вышла замуж за парня из Чернигова, и они вместе уехали на родину ее мужа. В моей детской памяти осталась их свадьба. Лариса и Вася учились вместе, зимой катались на лыжах, и возвращались из парка очень счастливыми. В Чернигове у них родились сначала сын, потом дочь.

Тетя Тася с дочерью Ларисой и сыном Славой. Он стал полковником и во время службы значительно перерос свое звание. 

       Я не видела давно ни дядю Славу, ни тетю Ларису и ее мужа, старшего их сына видела только на фотографии, о младшей дочери Ларисы и Васи, как о талантливой певице, узнала от сестры Ларисы, Надежды Кузьминичны.  А сама тетя Надя умерла на полгода раньше моей мамы.

Дядя Кузьма Макарчук

       Дядя Кузьма, отец тети Нади, тоже был узником концлагеря, и в Польше оказался по той же причине, что и тетя Тася, — его привезли на откармливание раненного, в тяжелом состоянии.  У дяди Кузьмы во время войны фашисты сожгли заживо, поливая и выстрелами из оружия, всю его семью: 30-летнюю жену и двух маленьких детей, согнав в одну избу несколько семей.

       Я помню дядю Кузьму добродушным старичком, который очень любил нас, детей и, когда мы с Вадиком появлялись, он встречал нас конфетами и печеньем, приговаривая: «Козы маненьки…», стирал слезы памяти о расстрелянных и сожженных заживо родных детях от довоенной жены. Я не понимала тогда, отчего плачет дядя Кузьма, почему причитает и жалеет нас, так как узнала о его трагедии только в разговоре с Надеждой Кузьминичной.

          Как я уже упомянула, ознакомились и поженились тетя Тася и дядя Кузьма в Польше. Дядя Кузьма во время войны был старшиной автороты, участвовал в освобождении Германии от фашизма. В Польше работал заведующим столовой аэродромного обслуживания. Срок воинской службы дяди Кузьмы – с 1929 по 1950 годы; он героем прошел две войны: финскую и Великую отечественную 1941–45, награжден медалями «За взятие Сталинграда»,  «За взятие Кенигсберга», «За боевые заслуги», «За победу над Германией». В 1929 году дядя Кузьма был стрелком Крымской дивизии, в 1945 зачислен в 265 истребительную авиадивизию, был на сверхсрочной службе. В Польше мои родственники жили до 1950 года, затем приехали в Горький, уже с маленькой Надей. Надежда Кузьминична родилась в 1947 году, зарегистрирована в 1949 в Познани. Сразу детей не регистрировали из-за сомнений в том, что ребенок выживет, — очень уж серьезные потери здоровья были у их родителей, бывших узников концентрационного лагеря.

Мне 5 лет, я с бабушкой, мамой и тетей Марией.

       Память воспитывает с малых лет, память подвига выжить в чудовищных условиях режима жива вечно. Я написала этот очерк для умножения памяти о садизме фашизма и нацизма, памяти неистребимой в истории не только русской земли, но и всего мира, для воспитания чести в людях русских, став им зеркалом совести. Если войну забудут, то она сама напомнит о себе новыми демографическими потрясениями, — эта истина, затверженная с малых лет всеми советскими школьниками, какой была и я, должна восставать против войны. В сердцах людей всей земли должна вечно жить память о жертвах фашизма во имя мира на земле.