Рейтинг публикаций

такая я жертва царского режима, что прогрессивное пролетарское искусство недоступно моему уму

В те времена не было ФБР, криминальной полиции, ФСБ и прочих.

Тут его полуосмысленный взгляд неожиданно остановился на бронзовой скульптуре, одиноко возвышавшейся в конце зала. Она показалась ему знакомой. Вернее, знакомыми показались несообразные черты лица, отлитые в благородном металле – высокий лоб, символизировавший определенную глубину мысли, небольшой нос, горделиво вздернутый, пухлые щеки, раздутые от собственной значимости, окладистая борода, означавшая презрение к сиюминутным земным благам

Никуда Леваневский не полетел, его птичность – миф и газетная утка. Политически ошибочно, если сын Сталина, пусть и бастард, вдруг возьмёт, да и бесславно сгинет в казематах. Для истории он должен уйти через подвиг. Это умно и назидательно.

"...Так или иначе, все всегда возвращается к своим местам. Когда бы вас и не было, вы все равно были бы, хотим мы этого или не хотим, простите за дерзость, мерзость, трезвость… Даже если бы вы сами предписали себе стать собственным врагом, пустотой, ничем, мы начертали бы, слепили, соткали и вылили бы ваш образ. Нерону быть и Риму быть! ...Я с вами, и все с вами, даже если все – на дирижабле! Спустятся и припадут!..."

Во время одной из первых командировок в Чечню какой-то бывалый солдат пояснил мне, что на войне совершенно необязательно искать приключений на свою задницу. Пусть ты даже и репортер. Только расслабься, и неприятности сами тебя найдут.

«Большинство присутствующих пребывали в лихорадочном возбуждении. Девушки громко смеялись и много курили, мужчины сдерживали себя, но пальцы, державшие сигареты, дрожали...»

Но когда это началось? Когда ушла Полина? Когда не стало работы? После той попойки с друзьями? Нет, скорее еще раньше.

Действие происходит в Берлине 1933-его года, и в наши дни, в маленьком баре Шарлоттенбурга, или по-русски, по-эмигрантски Шарлоттенграда, называющимся во все времена «Остров радости».

Света испуганно стояла в дверях, не решаясь ни войти, ни выйти: на стуле, возле его кровати, сидела мать. Глаза красные, припухшие, по щекам – слёзы: она страдала. Саньку это удивило. Мать никогда не была слабой, она командовала всеми, как военком парадом, а тут сидит и плачет.

Никто не признается в том, что если можешь что-то, то совсем необязательно это делать.

Впрочем, Машу я понимал очень хорошо. Ей тогда как раз исполнилось 28 – самое время для женщины устраивать свою жизнь, или даже немного поздновато. Вот она и решила не упускать этот шанс. Она и так уже в жизни довольно много упустила.