Проза

 

(Неновогодняя несказка)

 

 

 

[Живые души]

 

 

 

По времени было средне: между вечером и ночью.

По времени суток, конечно же.

Другой период времени – вращения период – тот, что явно во ВТОРУЮ очередь, после вращения вокруг оси, отметил для себя допотопный человек, подходил к своему концу. Концу условному, как это только и возможно, правда.

По часам, на какие люди, сами для себя, в память счислению гильгамешевых ещё времён,  разлиновав в сектора циферблат, поделили суточный кругооборот, ближе, пожалуй, было считать что вечер ещё; но по ощущениям выходило что ночь.

Да и хотелось так:

Не слишком обычный наступал переход из периода в период:

Близился, всё теснее и теснее надвигаясь, с часов на минуты отсчёт до границы вскоре обещая перевести светлый, Рождественский Новый Год.

По привычке, людям свойственной всегда, и лишь усиливающейся с умножением хлеба зрелищ, относительно редкий (один к трёмста шестидесяти пяти) очередной оборот – переход к условному началу от ещё более условного конца – все собирались непременнейше отмечать.

В общем, можно сказать: снежная нега вечера плавно перетекала в зимнюю ночь. Можно…

Вот, что нужно сказать: вечер ли, ночь, но только от близости Нового Года, напряжение спиральной пружины, приводящей в кружение механизм вечного двигателя Вселенной, – напряжение ВРЕМЕНИ – ощущалось в течение хода действия повести нашей весьма необычным.

Необычным был свет, необычным был снег; весь мир смотрелся необычно и смотрел пронизывающе необычайно в тот растянутый светом миг.

Всего прежде:

Свободный, густой, прекрасно белый, вальсирующий неспешно и легко, в полном безветрии сиреневого неба снег опускался на землю, пронизанный и расцвеченный в бриллианты и самоцветы лучами незимних звезд. По летним, лесным, споро-урожайным аналогиям, ассоциациям светлым, можно было назвать этот снег грибным.

Шёл

Грибной

Снег…

Себе сам – и осадки, и радуга, и северное сияние, и белый танец, и украшение, и одеяние, и возсия́ние и рассе́яние, и обещание урожая.

А и звёзды, – звёзды были большими и ясными, и смотрели они на землю, словно прекрасные выразительные женские глаза, в радостном интересе изумлённого ожидания, распахнутые настежь в эту ночь. Нет, не зимнее было небо; не зимняя ночь. Ночь была волшебной.

Одна ленивая луна, спрятавшись за крошечным пятачком облачной заплатки, лишь слегка подсвечивала кружащее, меняющее всё время; звёзды же старались вовсю.

Сквозь искрящую фату чистого снега, яснейшим полем – густо-сиреневого оттенка – цвело застывшим звёздным салютом соцветий горячих горних цветов бархатное, ласковое небо.

В небесконечности пространств подзвёздных миров наш новогодний грибной снег выбрал местом нынешнего зимнего обитания своего большой, иллюминирующий волшебно-снежную ночь электрическим фонтаном жизненной энергии, Город. Над Городом снег кружил свой цветной белый танец; его здания, улицы, сны, пустыри, мосты, деревья, падая, укрывал, баюкал в зимнюю, светлую, блистающую кристальным холодным огнем, сказку.

Обделённым теплом звёздно-снежной неги музыки горних часов, на пространстве искрящего танца, – в Городе, – не осталось ни местечка, ни окошка, ни души.

Пуховыми сугробами уютно была укутана почва; а и воздух неба, лишенный обычной мехово-облачной накидки-манто, ласкало жабо нежнейших кружев из шитого звёздным светом снега.

Город старался – не в противовес, как обыкновенно, ночной тьме, но наоборот, в союз сказочному очарованию начинавшейся ночи – соответствовать мягкой магии разлитого в окрестном воздухе и времени окружном снежно-звёздного света.

Заключительные па бального танца садившихся в Город снежинок встречала радостная цветомузыка всё менявших и менявших комбинации сочетаний электрических огней вольфрамо-неонового калейдоскопа, которым искрили, брызгали в ночь сердцевинный городской центр и районные эпицентры иллюминаций.

Люди, редкие уже на улицах в этот час – в этот круг, – и часто парящие снежинки, любовались городской цветомузыкой с природной наравне.

Но и самые окраины периферий не остались перед праздником – впрочем, как и всегда – без украшений в эту предсказочную ночь:

Мягко-разноцветной, сплошной, на весь Город накинутой, – вспыхивающей голубью, желтизной, а то тропически ярким разнокрасьем или причудливо-прихотливой пастелью, от занавесок, – приветной ёлочной гирляндой подмигивали спешащим по своим прохожим одухотворенно-праздничные окна.

 

Ветра не было. Всего лишь увлекшись танцем, две снежинки, влетев в открытую форточку одной из квартир, опустились не в теплороднýю семью своих братьев и сестер; их беззвучной музыкой кружащееся падение завершилось на густом ворсе нового, только что купленного, дефицитного ГДР-овского ковра. Тепло здесь было другим.

Для сотканных из замёрзшего звёздного света гостий смертным жаром вставало людское тепло.

 

«Как было прекрасно; было прекрасно!..» – первая снежинка увлечена была танцем с подругой в жаркий электрический зев форточки; первой села она на ворс; первой обратилась к сестре; в эйфории от танца-полета, полностью произошедшее ещё не осознав.

«Музыка кончилась. Кончилось всё…» – вторая снежинка опустилась рядом; совсем.

 

Скоро; скоро, по израсходованию отмеренного запаса жизненных сил, нечаянные гостьи начнут таять; свет жизни истечёт; стройные прекраснолéпные кристаллы в круг обесформятся…

Огромный параллелепипед комнаты был освещен током.

Перетекая по алюминиевым и медным каналам, он не только светил, но грел, готовил пищу, пел песни, убирал пыль, оживлял голубые картинки чужих далёких видений – не серые, – радужные, недавно купленный телевизор звался цветным.

«Ты…

Моя мелодия…»

Свою, новую гармонию, ткал из старых, общих нот здешний орфей. Ток разносил всем, кто хотел слышать – и её…

 

«Жаль…» – это первая.

«Жаль? Завтра всего январь… Два месяца – самое малое – мы могли бы наблюдать, слушать, общаться, встречать, ждать, любить. Два месяца – целая жизнь. Мы не успеем собрать и сотой доли впечатлений. И поделить их сможем только на двоих» – вторая снежинка.

«Не так мало. Кто-то и этого будет лишен. Кому-то и нечего вовсе созерцать. Некоторые в одиночестве везде и всегда; абсолютно. А здесь, – смотри…»

 

Жизнь снежинная – отлична от жизни людской. Где для одних дни, для других годы. Минуты можно жить долго; всего и всего можно успеть в них вместить; всё зависит от восприятия; восприятия времени, в случае данном. 60 дней – долгая, насыщенная, успешная для любой снежинки жизнь. Успеть за 60 дней несложно всё – всё, чего ни пожелаешь; человеку такой срок не меньше 60-ти лет, в эквиваленте восприятия. ЖИЗНЬ… Успех, время, цикл.

Минуты им – что наши дни. Обидно узнать, что тебе уготованы лишь дни жизни, когда возможность имел, настраивался на десятки лет.

В комнате две звездинки были не одни.

 

Новый год. Отсвечивающая мишура; гирлянды – бумажные и блестящие; развешанные «фонарики» и «дождь»; ожидающие свечи; серпантин и конфетти. Работающий телевизор; манящий законченным совершенством кулинарных изысков и великолепием сервировки праздничный стол; хвойно-цитрусовый, неотделимый от времени запах; ну и, конечно, она сама: новогодняя королева, любовно украшенная вчера просто лесная красавица и центр вселенной этой квартиры ныне – она – в ответной улыбке людям лучащая праздником ель.

 

Тепло комнаты разделяли двое людей.

Им было хорошо вместе; они не заметили звёздносветных гостий…

 

– А помнишь, Олежка, как мы телевизор покупали? С уроков отпустили вас всех, хоронили как раз Самого́…

– Конечно помню, мама! Такая очередь – будто весь город в магазинах собрался! Мы же тогда сами похороны в магазине смотрели, да? Куда ни взгляни – гроб и венки, караул почётный, цветное всё; его уронили потом ещё, да ведь?

– Да… Что-то будет, что-то будет…

– Что будет, мама?

– Не знаю, сынок. Но вряд ли к хорошему это всё. У нас на заводе уже…

– Что уже?

– Да ничего. Пойдем на кухню, будем делать желе…

– О, пошли! А какое будем делать, – из пакетов или своё?

– Своё, своё, – ты же его больше любишь.

– Классно!!!

 

«Желе потом поставят в холодильник. В морозильной камере мы могли бы не растаять, жить почти вечно…» – первая реакция второй снежинки на человеческий диалог была естественной, её определяла грусть.

«В искусственном холоде камеры – пусть морозильной – искусственная жизнь, искусственная твёрдость, искусственный снег. Что бы мы увидели там?

Быть может и на улице, на свободе, за всю долгую, двух, а то и трех месячную жизнь, мы бы узнали, прочувствовали, – пережили – на порядки порядков меньше, чем за эти минуты здесь. Подумай…

И потом, – люди размораживают холодильник, периодически, раз за разом; это известно. Конечно, мы прожили бы там больше здешних минут; конечно, это была бы искусственная жизнь; конечно, холодильник недоступен нам, как и улица, не меньше ничуть. Не стоит о нём.

Как всё интересно у них, смотри: мать и сын; они любят друг друга; они могут общаться, почти сколько угодно, в любое время. Они счастливы, должно быть. Любопытно, у всех ли людей это так?» – для первой уже начинала, складываясь в доступно гармоничные сочетания образов, звучать земная мелодия; и музыка постепенно захватывала её.

«Нет. Ты знаешь, что нет. Даже не все родители и дети любят друг друга, хотя, безусловно, это самая стабильная из всех привязанностей человеческих. А из тех, кто любит, мало кому этого достаточно для счастья.

Каждый хочет стол поизобильней и с яствами поизысканнее – а то и просто побольше; и телевизор посовременнее, попрестижнее, получше: просто телевизор, телевизор без линзы, цветной телевизор, видео-двойка, домашний кинотеатр. Каждый хочет занять слой повыше, но при этом ему не главное быть ближе к небу, – чтобы ничего не мешало самому тянуться к свету, и свету проникать к нему – но для них важно, чтобы как можно больше собратьев оказалось ПОД ними, ниже их…

Попытки достичь именно подобных вещей большинство людей и называет поисками счастья».

«Не стоит злиться на них. Они ни в чём не виноваты – не их воля и вина, что мы растаем от тепла этих людей. Мне нравятся эти двое. Они искренни в своей любви, а она сильна. Можно радоваться за них; лишь только».

 

За время и время до того, по снежинным, особо, меркам, с «чердака» (в звание какового, за отсутствием настоящего, возвели подпотолочную антресоль) торжественно была извлечена коробка серого, шелушащегося от старости картона, в которой жили меж праздников стеклянные драгоценности изумрудной королевы.

По открытии коробки (содержимое которой, выцветшей наклейкой на боку, анонсировалось как лампа-рефлектор: та, было, согревала, с рождения ещё, младшего из людей) оказывалось, причём «всегда», что верхние слои занимают новые, незанимательные игрушки: зелёные и сиреневые зеркальные шары; лоснящиеся новизной плоды-ягоды, гномы, звери и прочая стандартно безфантазийная современная дребедень. Компанию им составляла совсем уж уже бижутерия, одноразовая по сути, но как-то, вот, ухитрявшаяся сохраняться многолетне…

В середине были игрушечные персонажи попочтенней. «Гагарины» в ракетах (и скафандрах, но узнаваемые безвопросно), другие знаковые «оттепельные» фигуры,  вплоть до початков кукурузы, перевитых лентой, выбеленный кириллицей текст на которой объявлял сей злак царицей полей; сказочные просто и анти- герои – витязи и черноморы, золотые рыбки и бабы-яги. Эти были крашены густыми но не яркими столь уж красками; в них основательным казалось даже и само стекло. Густо-жёлтые неяркие халаты восточных волшебников, матовое серебро скафандров, перенасыщенная вязкая зелень краснозвёздых подделок под красавицу-королеву, – всё отражало характер, несло на себе отпечаток тяжёлозатылочного Хозяина тех времён:

Некоторые игрушки крепиться на ветви должны были тоже сверхосновательно: прищепки; нержавейка; металл. Сквозь ушки, всунутых в стекло пружинных усиков других, продеты нитки, за которые и полагалось подвешивать почтенных. В отличие от легковесных новокривозеркальных шаров, усы которых замыкали пока ещё фабрично-магазинные ниточки, все середнячки были перевязаны нитками своими, домашними. Неудивительно: всё истирается: всегда истончается связь: всякая связь.

В том числе и связь времён.

Но самое почётное – и не только в коробке –, почётнейшее из мест, занимали «ритуальные шары»; по семейно-разговорному обиходу звались они именно так.

Аккуратно упакованные в газету – ни-ни-ни, не дай Бог! – размером, каждый, с большой апельсин, достопочтеннейшие достойны бы описания личного – отдельно на всякий шар – но,.. время, время везде; оно самый неумолимый в нашей вселенной диктатор; своего и вашего, – его и боюсь…

Шары были, однако, и впрямь замечательные.

Светло-красивые, какие-то НАСТОЯЩИЕ, без вранья; не только что не штамповка, а и от ремесла к искусству ближе; это были эксклюзивные, фабержейные тутошними мерками шары, аристократы ёлочных игрушек.

Хотя само и слово «аристократы» чуть не ругательным являлось в годы рождения достопочтенных ритуальных, но стальная харизма личности, охватившей собою тогда всю страну, ироничным напоминанием парадоксальности устройства этого мира, вошла не только в облик, – и дух их был пропитан ею.

Да, – у них БЫЛ дух…

Шаров было шесть. Само появление их в рефлекторной коробке было для младшего окутано тайной; легендами овеяно. Именно легендами – не легендой – старшее поколение выдавало разные, взаимоисключающие порой, версии происхождения.

Стекло, – да; но покрытое какой-то мелкой блестящей крошкой, по типу спекаемых в абразивный круг зёрен, – наверно, какой-нибудь минерал. Расписаны. Так можно только вручную – нельзя представить, чтобы как-то ещё.

На двух нарисованы Снегурочка с Дедом Морозом: На одном – на тройке; в окружении лесных зверушек – на другом.

Умильнейший видом, но вместе с тем плещущий бодрым энтузиазмом – как же ещё в те времена – деревенский русский паренёк, на третьем. Советский паренёк, лучше будет сказать, ибо это был НОВЫЙ – истинно! Загляните ему в глаза! – новый человек. Нержавеющая диалектическая рефлексия – временем, на время – пассионировала сквозь все слои лакировки действительности истинНННными мастерами циркуля и винкеля…

Хоровод из парнишек и девчат – советских – четвертый шар.

Главный – пятый – опоясывал Кремль. Красная площадь; ярко-кирпичные стены; рубиновые пентаграммы; по центру – гордо блестячим, аккуратно масштабно спрятанным зиккуратом – железобетонно гранитный каблук мавзолея.

Созерцание его завораживало само по себе:

Даже в окружении, на празднично сверкающей ёлке:

Отдельно же… …

Мальчик был или слишком впечатлителен, или… Или же дух времени, дух харизмы выходил, передавался ему: в действительности, на самом деле.

Шестой шар нёс на себе не менее притягательный, в своей неразгадываемой простоте, орнамент. Гипнотические изломы линий вперемешку с точками, треугольники-ромбики-квадратики всего лишь в сочетании с общим для всех шаров – серебристо-фиолетовым, с перламутровым отливом – фоном, заставляли созерцать себя часами… И сложно было оторваться от занятия столь бессмысленного и неинтересного – со стороны – сонмы образов, мириады миров проецировали в воображение мальчика неподвижные до поры переплетения изломов однообразий.

Немало.

 

Случилось. Свершилось, пожалуй, даже, – всё же отвоёвана малая толика времени; свершилось само. Впрочем, даже если и отстраниться от разрешения вопроса – кто же всё-таки у кого точно что отвоевал, – даже и в принципе, всего только на ничью можно свести в такой борьбе; всего и только на ничью. И то – хорошо. Результат подобный – цель. Достижение её – труд. И совсем уж не лёгкий, не малый…

 

Ритуальные шары на, сквозь литые стеклянные проушины продетую проволочную скрученную сталь (ни-ни-ни–нитка может порваться; тяжесть стальной харизмы ни хлопку, ни бумаге не сдержать), естественно в ритуале, развешивались, занимая лучшие места; всё остальное строилось под них.

Не в прямом смысле – ниже – культово-ритуальных шаров, но подстраиваясь под ансамбль, располагались остальные – строго по иерархии! – игрушки.

Гирлянда малых лампочек, оразноцвечивающих лучение пропускаемого через тонкие вольфрамовые нити тока, оплетала ель самоцветным ожерельем.

Прищепленные на ветки лжекеросиновые стеклянные лампы на деле являли себя подсвечниками – в каждый, через открываемую верхнюю крышку, вставлена всамделишная свеча: Свечи не горели, зажигать их следовало в самый ответственный, предторжественный момент.

Сверкающий дождь, и отблескивающее конфетти, искусственные снежинки – пластмассовые, бумажные, из фольги – осыпая нашу приму, в дополнение к украшениям, являли вечерний, праздничный макияж.

Сиятельной диадемой зеркального омавзолеенной площади энтузиазма венчало великолепный наряд общеупотребимое навершие, – как всегда:

Как всегда, В ТЕ ВРЕМЕНА; впрочем; пожалуй; только.

Под «подолом» блестящего платья недавней лесной простушки, а ныне главной дивы квадратных и кубических метров этого мира, стоял всего-то дутый из пластмассы Дед Мороз. Странным образом одушевляли безжизненную, раскрашенную в открытых местах штамповку, его шуба и половина шапки, выделанные из гофрированной мягкой синей бумаги, а и посох с подарочным мешком, сунутые под мышки тканевых плотных рук сказочного Деда. Снегурочка, по исторически сложившемуся в ойкумене, не полагалась…

Снег белой ваты облегал стройную ножку ствола местной примы; блёстки мушек рассчётливо нечасто посеянного конфетти разбавляли безыскусную чистоту белизны, приводя её в соответствие в представлениями об обязательных составляющих внешних проявлений праздника.

 

Время осаживало пыль на густо-зелёный ворс ковра.

Напряжённый концентрированный ритм новой музыки рвал на отдельные, заметно не связанные части, параллелепипед ближней вселенной.

В любой полуноте искря и плеща протестом против фундаментально замшелых условностей и основательно закосневших устоев очередных нерушимых священных пирамид на песке, молодостью звонкий, бунтарский голос пел песню о синем цветке:

«Пе-ре-мен,..

Мы ждем перемен…»

Желтовишнёвокоричневое желе истаяло давно.

 

В комнате беседовали всё те; двое и двое; люди не имели понятия о гостьях.

– Не забыл, как ты, было, вату «хрустящую» по аптекам окрестным бегал искал? Вот никакую ему другую не надо под ёлку – подавай «хрустящую» и всё тут. Смешной тогда был…

– Помню, мама, такое как забыть. Пока одна аптекарша не смилостивилась надо мной, всё отфутболивали отовсюду: «Иди, иди отсюда, мальчик…» Ваты хрустящей захотелось…

– Тогда ещё всё в аптеках