Проза

 

 

 Лето, тысяча девятьсот девяносто первого года. Мозг граждан взорван от муссирования мнения в обществе о неправильности последних прожитых семидесяти лет. В результате из дырки в голове поток идей по переустройству общественно-экономической формации в государстве. Каждый фонтанирующий стремится свои соображения донести до окружающих с непременным желанием в ответ услышать: «Одобрям». Культуры спора в стране нет, точнее она заключается в быстром переходе от словесной перепалки к мордобою. А так как все находились в то время в состоянии одного большого диспута, то назревал грандиозный мордобой. Вот в такой исторический момент, ожидания лучшей жизни через массовое побоище, мы – два молодых человека из Сибири, имеющие за плечами институт, и год работы на производстве, приехали в командировку в Москву.

Срок нашего пребывания в столице уже подходил к концу, как дома у нашего руководства на счёт нас появились другие планы. Пейджеров тогда ещё не было, мобильных телефонов тем более, вроде получалось, что обозначить нам новую цель, задача для них была невыполнимая. Но…, на то оно и есть начальство. Утром очередного дня, как только мы появились в организации, в которую были командированы, нам сообщили, что на связь выходили с нашего места работы и передали, что будут повторно звонить в полдень.

В назначенный час мы сидели на диване в приёмной и наблюдали с беспристрастным видом, говорящим: «Мы всё видели в этой жизни», за местной секретаршей, девушкой лет двадцати шести, не лишённой красоты и шарма. В довесок ко всему – ухоженной и по тем временам не дурно одетой. Она из-за нашего присутствия пыталась себя чем-то занять. И надо заметить, ничего не делая, при этом была занята.

Сей парадокс я понял уже позже. Она просто демонстрировала себя. Свою причёску, красиво уложенную и закреплённую лаком; припухлые губки в перламутровой помаде; гладкую, загорелую шейку с тонкой золотой цепочкой на ней; аккуратные правильной формы ушки с сережками, свисающими почти до плеч; яркую кофточку с глубоким разрезом и волнующий вид, который представал благодаря этому разрезу. Одним словом – фифа.

У женщин очень хорошо развито боковое зрение, и она за нами наблюдала с видом собственного превосходства: «Что, провинциальные гуси?! Я - штучка столичная, таких в вашей Тмутаракани нет!»

За время нашего пребывания в приёмной несколько раз звонил телефон, она, растягивая, произносила: «Алло». Это «алло» можно было слушать бесконечно, звук получался вибрирующий, проникающий внутрь и будоражащий сознание. Мы каждый раз подавали тело вперёд, готовые соскочить с дивана и подойти к телефону. На том конце провода, после минутного замешательства, спрашивали об её руководителе, она отвечала, что он на объекте. Звонивший интересовался: «Когда он будет?» Она сообщала: «С минуту на минуту должен быть».

Наконец позвонили нам, я подошёл к телефону.

- Парни, после Москвы вам надо будет съездить в Литву в Плунге. У них с нашим оборудованием, которое ещё на гарантии, есть проблемы. Вопрос стоит о рекламации. Обещайте им, что хотите, но претензию, кровь из носа, надо снять, - такие слова я услышал от начальника нашего отдела.

Ехать никуда не хотелось, все дни командировки воображение рисовало картины выходных дней, связанных с домом. Над нашими намерениями посмеялось Небо, очередной раз доказав, что планы завтрашнего дня разрушит день сегодняшний.

- Так у нас уже обратные билеты куплены, - возразил я, пытаясь всё-таки отыграть ситуацию в прежнее положение. Тщетно.

- Сдадите, - был непреклонен руководитель.

- И денег нет, все потратили, - пустился я на обман. И это не помогло.

- Средств от сданных билетов хватит, чтобы доехать до Плунге, а там до востребования на местный главпочтамт пришлём по триста рублей каждому, - был ответ.

Больше возражений никаких не нашлось, пришлось смириться с выпавшей участью.

            Покорившись судьбе, мы отправились сдавать билеты. Мой напарник всю дорогу выискивал положительные моменты в создавшейся ситуации, о чём и делился со мной вслух: «Не расстраивайся, в субботу в «Лужники» на футбол сходим. Афишу видел, «Спартак» с «Динамо» Минск играет. Когда ещё в «Лужники» попадём?! А в воскресенье вечерней лошадью поедем в Вильнюс».

Под вечерней лошадью он подразумевал поезд, отправляющийся во второй половине дня с Белорусского вокзала. «В том году я по турпутёвке отдыхал в Паланге. Это недалеко от Плунге. Обратно возвращались через Ригу. И мы с тобой повторим такой же путь. Проходящим автобусом с Клайпеды доедем до Риги, а там уже самолётом долетим до Новосибирска», - наметил мой коллега наш дальнейший маршрут перемещений по просторам страны, при этом, совершенно не подозревая о существовании такой науки как логистика.

Где-то в центре Москвы в учреждении, аббревиатуру которого уже не помню, единственное, что осталось в памяти – здание было с множеством дверей, мы сдали билеты. И тут же приобрели другие билеты на самолёт с Риги до Новосибирска. Ещё не было Интернета, и такая услуга вызывала внутреннее непонимание. «Как они там, в Риге узнают, что мы должны лететь их рейсом? А если наши места продадут ещё кому-нибудь?» - в голове свербели мысли.

Но данные сомнения быстро улетучились, так как жизненный опыт, пусть и небольшой, подсказывал, что государство не опускается на такие мелочные подлоги. А если и происходят случаи надувательства, то это исходит от отдельных элементов, относящихся к категории несоветских. О, славные времена! Сейчас всё несоветское и кругом одни элементы.

Дальше мы с билетами в кармане на самолёт отправились на Белорусский вокзал покупать билеты на поезд до Вильнюса. И тут у моего напарника был план:

- Поедем, как белые люди. Места возьмём в спальный вагон. Если на работе спросят: «Почему так?» Ответим: «Других не было, а ехать надо было. Честь завода, прежде всего».

- А если нам их всё-таки  не оплатят? – кинул я зёрно сомнения.

- Не дрейфь, - с железной уверенностью в голосе успокоил коллега.

Окинув нас с ног до головы, кассир спросила:

- Молодые люди, а вы знаете цену билета в СВ вагоне?

-Да, - ответил я, ещё добавив для пущей важности. – Не первый раз едем.

Вечером дали знать домой, что командировку нам продлили. Звонили с уличного телефона-автомата. Он отличался от обычного надписью вверху: «Междугородний» и проглатывание вместо двухкопеечной монеты пятнадцатикопеечной. Кроме того, «пятнашки» надо было в течение разговора непрерывно подкладывать. Мне четырёх монет хватило, чтобы пообщаться с родными.      

В Москве мы жили в небольшой гостинице на «Бауманской» - здание в три этажа, длиною в один подъезд, стоящее в плотную между такими же похожими между собой домами. Я, не обладая никакими знаниями в истории архитектуры, но зато, имея богатое воображение, причислил эти строения к прошлому веку.

В молодой, наивной голове возникала картина прохаживающегося мимо этих домов сто лет назад Владимира Алексеевича Гиляровского. Других героев на все времена проживающих в тот исторический промежуток в Москве, я тогда не знал и не знаю до сих пор. От этих зданий веяло мещанским укладом царской России, то есть тем временем, когда слово репутация употреблялось со словом честь, а не как сейчас со словом тюрьма. Может это конечно всё только вымысел, но человеческая сущность нуждается в красивых легендах.

          В гостинице было всего тринадцать двухместных номеров, и она принадлежала проектному институту, в который мы были командированы. Постояльцы – инженеры, управленцы, снабженцы приехавшие с разных концов страны в Москву решать различные вопросы для своих организаций.

Командировочные все выглядели примерно одинаково. Главный атрибут одежды – галстук. Пусть он давно уже выцвел и в жирных пятнах, но эта тряпка должна была быть обязательно повязана на шее. Редко кто умел завязывать галстук сам. На помощь приходили женщины: спасала соседка, коллега по работе, жена. Где они получили навыки

завязывания? Оставалось загадкой. Сей предмет туалета показывал принадлежность к определённой касте, к группе людей, решающих глобальные задачи.  Ведь в Москву они же приехали не просто так!

В руках – пухлый портфель, ручки портфеля переделаны, так как родные ручки сразу при первой эксплуатации не выдержали поднимаемого веса. Замки также имели оригинальную конструкцию, придуманную хозяином портфеля, ввиду того, что первоначальное приспособление для закрывания было сломано от объёмов, толкаемого внутрь.

На теле – костюм. Строитель коммунизма в своей жизни обычно покупал два костюма и обязательно тёмных тонов. Немаркость – главное требование, которое предъявлял к одежде советский человек.

Первый костюм приобретался на свадьбу. В дальнейшем его носили повседневно. А второй – на выход. Его надевали по особым случаям: юбилей жены, свадьба сына, дочери и в последний путь. Поэтому белёсость костюма являлось признаком давности служения отчизне. В нём хозяин и под дождём побывал, и под солнцем палим был.

Рубашку в командировку одевали модную. Не путать с праздничной. Праздничная – это белая. А модная – это та, которую шили «демократы», то есть поляки, восточные немцы, югославы. В свободной продаже  её можно было приобрести только в ГУМе. Модная обувь оттуда же.

 В гостинице брюки, костюм, рубашка, галстук аккуратно вешались на стул. Взамен надевалась майка - «алкоголичка» и трико с отвисшими коленками. Одутловатый облик трико принимало после первой носки и никакими способами в первоначальный вид не возвращалось.

 Деньги всегда при себе – в трусах в специально пришитом кармане. Отличие простого инженера от руководства – у начальства больше живот. Отбывающие домой во второй руке несли сетку с апельсинами. Апельсины в стране можно было купить только в Москве и на крайнем Севере.

И эта публика, очень похожая между собой и в тоже время разношёрстная, реально двигала технический прогресс. Их разработки простирались от высокопроизводительной лопаты для огорода до космических кораблей. И самое интересное – всё работало. Правда, всё это увидеть и попробовать мог только тот, кто трудился в космической промышленности.

 Проснувшись утром в незапланированную субботу для пребывания в Москве, мы отправились в столовую, находящуюся недалеко от гостиницы. В данном заведении в основном питались студенты из высшего технического училища имени Баумана и офицеры из близлежащей части.

 Некоторые школяры приносили с собой бутылочное пиво, а военные водку. Несмотря на запрет употребления в столовых алкоголя, администрация нарушений не замечала. Причина слепоты трудящихся общепита была не в незнании указов правительства, и даже не в чинности спиртующихся, а в том, что тара доставалась работникам столовой. А это, как ни как - двадцать копеек за каждую бутылку. По ценам 1991 года хватало на четыре поездки в метро.

Правда, и пьющие соблюдали проформу. Они не выпячивали на всеобщее обозрение своё занятие. Употребляли принесённое спиртное, пряча под столом бутылки, извлекая их оттуда, только для того, чтобы наполнить опустевшие стаканы. Если стараться не замечать, то и не заметно.

Обед в этой столовой, как, в общем, и по всей стране, обходился в пределах одного рубля. Здесь расстаться с рублём было не жалко. Кроме ощущения полноты в животе, неизбалованный гастрономическими изысками посетитель, коими и мы являлись, тут ещё получал удовольствие от самой еды, от самого процесса насыщения. Суп харчо – в меру острый, производил впечатление не просто жижки с кусочком мяса, а вкусной пищи, а мясо на удивление ещё и жевалось. Плов – не комок склеенных между собой отваренных бледных рисовых зёрен и где-то в середине всего этого, затерявшегося кусочка баранины, а рассыпающееся горкой на тарелке, пахнущее тушеным мясом и специями блюдо.

Также можно было чуть поодаль отобедать и в пельменной. Двойная порция, плюс какой-нибудь незатейливый салатик, плюс компот, плюс кусочек хлеба, и всё это стоило в пределах одного рубля десяти копеек.

Цена и вкус пельменей был одинаков по всей стране. Так как пельмени были фабричные, продукт строго гостирован, рецептура одна и та же, импровизации никакой. В противном случае – тюрьма. Сейчас понимаешь, что это было даже хорошо. Так как ожидания совпадали с полученными впечатлениями. Правда, воспоминаний об этом не осталось.

Столовая на «Бауманской» - ещё не самый яркий след в моей памяти о советском общепите. В том же 1991 году нас от завода на день возили на поля убирать картофель. Выполнив свою норму, мы сидели на вёдрах, ждали автобус. Мимо нас, натужно работая двигателем, проезжал гружённый картофелем грузовик.

- Всё? Отработали? – высунувшись из кабины, обратился ко мне водитель, в котором я признал своего одноклассника.

- Да, - ответил я.

- Поехали со мной, так скорее дома будешь, - предложил он.

Я быстро запрыгнул в кабину, и машина продолжила дальше движение в сторону города. Наш путь пролегал через усадьбу колхоза или совхоза, я никогда не понимал различий этих организаций, хозяев картофельных полей. Около здания с вывеской «Столовая» мой одноклассник остановился.

- Давай перекусим. Мне ещё сегодня разгружаться, неизвестно, когда дома буду, - предложил он. Время было где-то около четырёх часов вечера. Я согласился.

            Повариха – крупная женщина в белом колпаке, в белом халате объявила громко меню: «На первое – борщ по-сибирски, на второе – «толчёнка» с котлетой, на третье – компот. Хлеб у нас бесплатный, возьмёте, сколько хотите, в кастрюле». Тут же, не дожидаясь пока мы что-то скажем, сообщив цену обеда, быстро выставила блюда на раздачу. Получилось где-то около сорока копеек с человека.

Стоимость удивила, но больше поразили объёмы порций. Борщ был налит в ёмкость, которую нельзя назвать тарелкой. Это была миска, в центре которой плавал остров сметаны. А какой был запах! Свежая капуста, свёкла, картофель, нежирная свинина и, именно, свинка, деревенская сметана, тающая в горячем бульоне, всё это источало непередаваемый аромат. На второе – большая котлета с хрустящей корочкой, лежащая на горе из картофельного пюре, пахла жаренным парным мясом. Да, и само пюре – это был не просто толченый картофель, а приготовленное до однородной массы, с добавлением сливочного масла и тёплого молока – блюдо, которое так же привносило свои приятные ощущения для чувств обоняния.

От этого букета запахов можно было захлебнуться слюной. А какой оказался вкус у этой пищи! Все рецепторы во рту во время еды, отвечающие за это дело, посылали по максимуму положительных эмоций в нервную систему.

После, при новом режиме в заведениях с разными вывесками: «Кафе», «Суши-бар», «Пиццерия», «Ресторан», даже «Китайский ресторан», ничего подобного я близко не испытывал. А причина проста – она кроется в ингредиентах и совести повара.

 

Не будем идеализировать советский общепит – и тогда не всё было первой свежести, и тогда с совестью были проблемы. Сам, после употребления пирожных, купленных в магазине, на следующий день с отравлением попадал в больницу. Время прошло, плохое забылось, а хорошее осталось в памяти. Да, и хорошего было больше, чем плохого.

Отобедав в столовой на «Бауманской», мы пешком пошли в сторону центра. Дороги мы не знали, просто, нам так казалось, что именно в том направлении должен быть Кремль и Красная площадь.

Улицы переходили, нарушая правила. Тогда движение в Москве было схоже с нынешними транспортными потоками какого-нибудь Урюпинска. Поэтому мы, можно сказать, почти без всякого риска, попасть под колёса автомобиля, перебегали с одной стороны улицы на другую в неустановленном месте.

Передвигаясь трусцой, вскоре оказались около строений, по всем показателям относящихся к железной дороги, и на расстоянии прямой видимости от поездов - это ещё был один косвенный признак, подтверждающий наши первоначальные умозаключения.

Внимательно изучив местность, пришли к выводу, что это Казанский вокзал. Вот только мы подошли к нему с задней стороны, поэтому он не сразу был узнан. Испытав радость, схожей с ощущениями путника, плутающего по лесу и вышедшего на поляну, мы дальше, с укрепившейся убеждённостью в правильности выбранного пути, продолжили свой поход по городским джунглям.

С чувством не покидающей радости дошагали до метро «Красные ворота», где нашему взору предстал широкий проспект – простор для глаз и преграда для ног. Восприятие было такое, как будто вышли к реке. Оглядевшись по сторонам, определились с бродом и перебрались на другую сторону проспекта.

Это у них всё расчерчено по квадратикам. Каждая авеню параллельна друг другу, стрит перпендикулярно авеню, улицы пронумерованы. У нас  во все времена застройка происходила стихийно. Архитектор здания известен. На вопрос: «Кто осуществлял планировку в целом всего населённого пункта?» Получаем ответ: «Исторически сложившиеся обстоятельства».

Для Москвы первопричина исторически сложившихся обстоятельств – Кремль. От него улицы, как лучи от солнца направлены в разные стороны, которые в свою очередь соединены между собой другими улицами, по своей геометрии напоминающие кольца. А так как всё происходило стихийно, то к сложившейся конфигурации лучей и колец, наилучшим образом подходит выражение: «Как бык окропил».

Поэтому, даже выбрав правильное направление, а в нашем случаи ввиду исторически сложившихся обстоятельств, существовало, только, два направления – правильное и неправильное, то есть дорога к Кремлю и от него, нам пришлось петлять и пересекать препятствия виде кольцевых улиц, чтобы добраться до Кремлёвских стен.

Ступив на брусчатку Красной площади, ожидаемой помпезности не получили. Первая появившаяся мысль в голове: «Неужели эта та самая площадь?!» Второе, что пришло на ум: «И мы тут?!» Сдержанный восторг. Так как здесь каждый кусочек окружающего пространства напитан историей. Из памяти возникла картина Сурикова «Утро стрелецкой казни», где изображены стрельцы, готовящиеся принять смерть, на фоне собора Василия Блаженного.

Мы сейчас стоим перед ним. На полотне также представлена восточная белокаменная стена Кремля и Спасские ворота – въезд русских царей. Ныне Кремль – красного цвета. С петровских времён видоизменилась и Спасская башня. Позже соорудили сверху на неё шатёр и установили куранты. Советская власть заменила, возвышающегося вверху двуглавого орла на пятиконечную рубиновую звёзду.

 Красная площадь возникла как торговая. Вдоль стен Кремля в то время стояли палатки и шла бойкая продажа различных товаров. Когда здесь построили Троицкую церковь, название сменилось на Троицкую площадь. И только потом в семнадцатом веке она стала Красной, что значит – красивой. Это и любимый цвет русского народа.

Красная рубашка; красные, революционные шаровары – высшая награда большевиков; красное знамя; Красная армия; красный угол или красный уголок, тут всё зависит от политических пристрастий; красная цена; красная девица – отличительные признаки верха з�