Проза

Суд был скорым и нелепым, как сам подсудимый. Тихого и застенчивого с виду Нежина приговорили к лечению в психиатрической клинике с предварительным диагнозом: сутяжная паранойя. Из зала суда его повезли в больницу, и он так и не сумел разобрать, была ли среди многочисленной публики его жена. Наверное, была, но смотрела на зрелище исподволь, старалась быть незамеченной мужем. Настя не любила Нежина, не скрывала этого, и когда в нём к шестидесяти неожиданно проснулся бунтарь, супруга не стала разъяснять ему бессмысленность бунта, а, напротив, подливала масла в огонь. Нежин ходил по инстанциям, жаловался на жизнь, писал докладные записки на тех, кто, по его мнению, не способен обеспечить «маленькому человеку» достойную старость, а когда возвращался домой с видом побитой собаки, Настя бралась вдохновлять супруга на новые подвиги. Так Нежин превратился в Дон Кихота. А ветряными мельницами были руководители всех мастей: мэр, губернатор, правящий архиерей. После земных кругов ада Нежин взялся штурмовать обитель небесную. Навестил в храме батюшку, пожаловался на земную власть, получил в ответ сладкую отповедь и призывы к смирению, усмехнулся и отправился на приём к митрополиту. Не дошёл. Был остановлен земными стражниками в монашеских одеяниях. Нежина выслушали и сказали, что за него будут молиться. Тогда Нежин заявил, что не нуждается в секретарях и посредниках, что он сам давно уже пишет письма Богу и не получает ответ. Пояснил тёмным людям «без тычинок и пестиков», что его оскорбляют запреты. Нежин опутан ими, как колючей проволокой: он никогда и не захотел бы вкусить запретного плода, но именно потому, что ему это запрещают, жизнь его становится невыносимой.

— На покой бы тебе, дедуля, — добродушно смеялись санитары, когда машина скорой помощи юлила по заснеженным подворотням по пути в первую клиническую. — Похоже, что ты и в самом деле больной, если не понимаешь. Не единичка ты. Ноль. Причём голый. Скоро убедишься в этом, когда доставим тебя в приёмный покой. Но ты крепись, дедуля. Без такого, как ты, скучно жить.

Довезли. Разгрузили. Втиснули в узкий приёмный покой. Раздели до «живых помощей». Омыли. Рассмотрели под микроскопом. Ничего, кроме самого Нежина, не нашли. Выдали красную вельветовую пижаму, сунули в руки тонкую и пока прозрачную историю болезни и направили в первое отделение. А по дороге улыбчивая санитарка с лёгким пушком над верхней губой поглядывала на испуганного пациента тёмными татарским глазами и пыталась утешить.

— Не бойтесь. Всё пройдёт. Вам помогут. Станете спокойным и радостным. Доктора постараются.

— Не хочу. Это же против моей воли, — отвечал Нежин, поднимаясь и спускаясь с одной лестницы на другую. Переходы долгие и извилистые, как змеи. Не было ни единой расщелины света. Шли во тьме. Санитарка держала в руке фонарик. Нежин подумал о том, что она бесстрашная. Идёт рядом с человеком, которого признали сумасшедшим. И не боится.

Наконец, вошли в отделение. Другая медсестра приняла из рук в руки прозрачный лист истории болезни и увлекла за собою Нежина. Показала койку. Проводила в процедурный кабинет, в котором ослепительно сверкал белый кафель, ласково взяла Нежина за руку, попросила поработать кулачком, подцепила иголкой кожу, проникла в вену и окатила изнутри Нежина чем-то тёплым, мутным, слабящим. Яркий свет погас. Ноги приросли к полу. Голова накренилась. Коридоры поплыли вспять. Нежин вспомнил лицо Настеньки, которая не любила его, лукавые искорки вокруг глаз, наливные щёчки, понял, что она от него скрыла что-то очень важное, что привело сюда. Скрывала от него другую женщину, у которой был ребёнок, и которая любила Нежина таким нелепым, каким он был. Не возносила его и не требовала подвига. Она была. Эта другая. Но Настенька обладала способностью защищать его память и лишать свободы выбора. Повсюду были запреты. Под предлогом большой любви Настенька ограничила его желания. Она сумела найти лекарство для Нежина, под влиянием которого направляла его в тоннели капризов. Нужно отыскать выход. Найти лазейку. Обнаружить и запечатлеть, наконец, в самой памяти образ той женщины, что была с ним мила.

Но была ли та женщина? Не придумал ли образ воспалённый нежинский ум? Так говорила Настя. А сам он что? Была. Если даже придуманная — была. Ибо нет разницы для израненного душой Дон Кихота между вымыслом и тяжёлой явью. И не понятно, что полезнее или губительнее: опьяняющая сладостью ложь или раздирающая на части истина. Капля душевной неги, и Нежин спасён. Хоть на время. Спасён. Хоть на мгновение. Плевать на вечность. Мгновение, сложенное с мгновением, помноженное на миллион мгновений, — и есть вечность. Та женщина понимала его, сострадала, нежила. Поэтому он с усердием писал письма Богу и жаловался на созданный Им безобразный мир. Потому не уставал пробираться в инстанции поднебесья и пытался достучаться до бессердечных людей. Разве они не видят убожества сущего? Не понимают, что им отдан ключ от царствия земного, как апостолу Петру от Царствия Небесного? И что? Превратили обитель земного рая в бардак и хаос. Срубили деревья и сделали из них солдатиков Урфина Джюса. Вместо того чтобы истончить дух и услышать небесную мелодию, пробили барабанные перепонки, перестали друг друга слышать и понимать.

«Сутяжная паранойя?»

Верный диагноз для смельчака, решившегося на неравный бой.

Приближается медсестра. Странная. Облачная. Невесомая. Как из другого мира. Не обманешь. Я научился различать призраков. Для того, чтобы изгнать её из моего пространства, нужна воля, которой нет. Что-то слабящее влилось в мои нервы вместе с ласковой инъекцией. Они ведают, что творят. В их руках орудие усмирения.

— Не спите? Я знаю. Вы слышите. Знайте. Всё в ваших руках.

Губы Нежина ссохлись. Он попытался ответить. Не сумел.

— Три недели, — сказал призрак в белом халате. — Двадцать один карантинный день, и вы свободны. Мой совет. Постарайтесь. Покладистость. Если слышите меня, Нежин, кивните.

Он опустил глаза.

Хотелось ответить. Нежин никого не судил. Разве судят слуг господина? Разве пальцы в ответе за воровство? Он желал добраться до главного и объяснить сущность небесной мелодии, которая льётся сверху для всех. Но лишь единицы слышат. Если услышат его, значит, не всё потеряно. Если он сможет передать хотя бы каплю рая, земной ад разрушится.

Медсестра ушла. Оставила призрачный запах потерянности. Слуги не ведают, что творят. Исполняют волю господина.

Нежин не спал.

Не хотелось.

Не моглось.

Завис в безвоздушном пространстве. Дышать тяжело. Были бы жабры. Нет. Лучше распятие.

Как ни пытался Нежин спугнуть мрачные образы, они лишь сильнее продавливали нежную душу. Приговорённый страдал. Ругался. Про себя. Иногда вслух. Думал магическими заклинаниями прогнать демонов. А они смеялись над ним, демонстрируя удручённому узнику власть, кокетливо обнажая из-под снежных халатов крылья, притворялись ангелами, но не могли взлететь — от тяжести собственного лукавства. Тьма не порхает. Она делает вид, что способна летать. Обманывает. Верить нельзя. Нежин не верил. Но не мог бороться с ними привычным оружием — словами. Нежин способен был сочинять слова, которые складывались в магическое орудие, набирали силу во время полёта. Разили врага. Подгоняемые голосом мысли. Тёмные воины не пугались. Пугался Нежин. Волшебство не работало.

К нему подходили, брали за руку, баюкали, как ребёнка, утешали, усыпляли бдительность, превращались в людей, окружали притворным сочувствием, затем улучали момент и пронзали копьём, из которого в голову Нежина поступал яд. И говорили нежно: «Он проснётся и всё забудет. А потом можно заново». Что заново? Они хотели отнять у него память. Забрать облачную женщину с ребёнком, которые были его драгоценностью. Желали ограбить обобранного до нитки человека. Нежин решил не уступать до конца. Пока оставались мысли, он не отдаст последнее убежище от мерзости тёмного мира на откуп главного.

— Просыпайтесь, мальчики. Начало нового дня. Ах, Нежин, Нежин. Сегодня к вам снова придёт жена. Попробуйте на этот раз увидеть её. Обижается. Красивая женщина. Передачи вам шлёт. И хочет общаться. И не понимает, почему вы не можете к ней выйти. Признайте её, Нежин. Настенька так страдает. Так мучается. Бесчувственный.

«Мальчики» — так называет старшая медсестра всех обитателей первого острого мужского. Мальчикам нравится, когда их так называют. Что-то материнское слышится в приторном голосе медсестры. Сама она, как сахарная вата или облако. Воздушная, лёгкая, неуловимая. Перемещается по отделению призрачными шагами, пружинит от пола, как шарик, возникает то в одном, то в другом месте ; всё это гладко и невесомо, как в космосе. Несмотря на объёмную фигуру и пухлую талию, старшая медсестра лишена веса. Атмосферный столб щадит её, стороною обходит. Нежин не верит в её сладкий вкус. Он давно перестал доверять улыбкам, поцелуям, тающему от сострадания голосу. Призраки научились притворяться.

Сестра оставила придыхание, истончила голос. Звук стал свистящим, узким, противным и резким, как укол.

«Снова придёт жена».

«Не та женщина», — подумал Нежин. — «Зачем они играют со мной? И во что?»

Настоящая женщина всплывала рыжим облаком в лучах утреннего света. И был плач ребёнка, трогательный, как шелест падающих с деревьев капель дождя. Нежил слух. Просачивался в сердцевину блаженной памяти. Что-то родное. То, а не это. Медсестра не могла донести до слуха благую весть. Призраки в белом кололи и резали. Не доверял им Нежин. Знал, что обманут.

Сестра подошла к пациенту вплотную. От неё пахло таблетками, белизной свежего халата и сладким ароматом парфюма. Вот откуда иллюзия её сладости. Запах.

Нежин сделал вид, что проснулся. Зевнул. Улыбнулся притворно. Пусть считают его больным. А соседи? Раскинулись по железным койкам, как тюлени. Ворочаются с боку на бок, водят носами, сопят. Не хотят оставлять прибежище сна. Только бы не прозвенел гимн, от которого содрогаются внутренности. Главный сочинил его для побудки и дисциплины. Знал, как овладеть сонным царством без боя и влезть в головы без обрезания. Музыкальная лоботомия. Шок.

«Просыпайтесь, родненькие. Не томите».

— Роза, включи, пожалуйста, гимн.

Только не это. Тюлени заворочались сильнее. Само оглашённое слово подействовало на них магически. Гимн больницы. Выворачивание мозгов наизнанку. Действует горячее укола. Лучше подчиниться заранее и встать.

А за окнами уже солнце. Какое-то нездешнее. Рассыпает нежными лучами, воруя тени решеток, будто и нет их вовсе. Обман. Всё покрыто блаженной фальшью, как в земном раю.

Прошла вечность. Истекла капельными ударами казнь величиной в шесть дней творения. Бог ведает, какими величинами ворочать, чтобы наставить «маленького человека» на путь смирения. Страх. Был страх у Нежина перед каплей. Вечность не сделала его бесчувственным. Смирение малого напоминало бунт большого. Копилось. Капля за каплей. Свобода быть отвоёвывалась. «Моя жизнь стала капельной» — думал Нежин. — «Мне бы только добраться до главного. Донести до него благую весть. Пусть увидит, что все люди хотят счастья. И счастье каждого очень похоже одно на другое. Пусть услышит мою небесную мелодию, которую не способен принять лишь истукан. Что гимн? Это орудие. Всякое орудие должно быть. А кроме этого нужно чистое и прозрачное, как небо летом, счастье. И Настенька моя тоже орудие — слепое орудие в руках промысла. Она попыталась избавить меня от жизни, тем жизнь и продлила. Хотела слабости, получила силу. Я могу… я могу… ещё много могу. Наверное. Не могу не бояться».

В минуты ясных пробуждений страшился трёх вещей: набухающей капли по вечерам, утреннего ядовитого гимна и глаз главного. Капля разила в голову, как пуля. Гимн больницы выворачивал душу наизнанку — такую пытку не пожелаешь и врагу. Глаза главного преследовали Нежина: взирали на него в палатах, коридорах, предбанниках. Хитрый прищур и въедливый взгляд сопровождал больного во время прогулок. На стенах висели календари с ликом главного, агитационные листки с ликом главного, коробы с гуманитарной помощью с ликом главного. Он незримо присутствовал в пространстве клиники. Наблюдал за всеми, контролировал, предупреждал. И заставлял трепетать. Мало кто видел его вживую. Раз в год он появлялся в отделении: рядом шла его свита, а он улыбался и смотрел. Молча. Просто улыбался и смотрел. И этого было достаточно, чтобы испытать в его присутствии ужас. Он обладал гипнозом. Строгие обычно медсёстры неожиданно начинали лебезить, менялся голос, всё вокруг становилось добрым и ласковым — прямо, рай на земле. Небожитель спустился на грешную землю. Точнее, всесильный доктор снизошёл в ад. Срочно писать икону. Картины множились. Несколько вспышек фотоаппарата, и через пару дней появлялись новые лики главного: вот он ласково треплет по плечу пациента первого, вот сострадает горю больного, вот обнимает старенькую санитарку. Главный с мальчиком, главный с девочкой, главный с безногим больным. А здесь он в благородном собрании — обсуждает с врачами схемы счастливой жизни. Убрать колючую проволоку с глаз долой. Спрятать её под декоративный плющ: необходимо соответствовать техническому прогрессу. Зачем так много квадратных санитаров с глазами тюремных надзирателей? Достаточно скрытого глазка видео камеры. Всё ради спокойствия пациентов. Они должны быть сыты, одеты, приставлены к телевизору. И в головах не зароиться предательский бунт.

Ещё он обладал даром чудотворения: умел размножаться. Фигуру главного могли увидеть одновременно в нескольких медицинских учреждениях. Но и это ещё не было пиком способностей. От глаз его невозможно было укрыться. Нежин пытался. Надавливал пальцами на глазницы, вспоминая детскую магию. Не получалось. Глаза главного прожигали изнутри — они успели забраться в голову. Нежин затыкал уши, когда утром в отделение просачивался колючий гимн. Не выходило. Гимн звучал внутри Нежина. Змей успел пролезть сквозь кожаные ризы.

Но больше всего он боялся капли, потому что ждал её. Ничто так не изматывает приговорённого, как ожидание казни. Мозг замирал в предчувствии падения.

Вода просачивалась тайными руслами к краю бездны, набухала, наливалась ржавыми соками, потом застывала и, с шумом рассекая пространство от крана до железной раковины, разбивалась. Сотрясалось дно рукомойника, как будто с неба упал чугунный шар, фейерверк металлических стонов долетал до Нежина и вскрывал черепную коробку. И Нежину хотелось выпрыгнуть из собственного тела и убежать. Сбросить кожаные ризы и броситься хоть куда с оголённой душой. Подальше от капли, глаз главного и утреннего гимна.

Голова гудела. Мысли разбегались в потаённые уголки, дрожали панически, тёрлись о черепную коробку, и от этого трения мир вокруг принимал очертания страшной сказки. Где он? Где его тихая радость домашнего очага? Где та дымчатая золотая женщина с ребёнком? Кто она? Почему от него скрывают правду? Нежин вздрагивал. Вокруг него ходили странные тени в нелепых одеяниях. Призраки. Много теней. Шли вдоль стен, останавливались, замирали, снова шли, превращаясь в фантомы всех его страхов. Пытался собраться. Усилием воли построить дрожащие мысли в единый ряд, дать команду к отпору, мысли холодели и расползались. Отцедить хоть одну настоящую. Найти командира. Нет. Не находится. Всего одна сильная и прочная мысль. Можно ответить. Можно…страшно представить! Можно шагнуть за пределы головы. Освободить одну, а там, в появившейся трещинке, продырявить лазейку на волю. И броситься в омут с головой. Узкий путь. Игольное ушко, заповеданное.

Но тут просыпалась капля. И всё начиналось заново.

Ожидание казни.

Оторванная от времени, капля набирала силу. Распухала от тяжкого бремени и падала. И снова проникала в мозг, распугивая ожившие мысли.

В тишине звук обретал ударную силу.

Нежин пытался объяснить страх перед каплей медицинской сестре, но та лишь ласково улыбалась и молчала. О, была ещё одна казнь египетская — молчание. Им можно свести с ума даже умалишённого. Когда замираешь сам в ожидании помощи, а в ответ — нежная тишина. С улыбкой на круглом красивом лице медсестры. Двойная пытка — несоответствие ожидания и результата. Уж пусть лучше грубые санитары и горячий укол. Тут хотя бы всё видно. Без утайки и лукавых ужимок. Сила честная, когда грубая. Нежная пытка тишиной много хуже.

Так кто же по-настоящему болен? Нежин, который ощущал малейшие всполохи в тишине пространства или лукавая медсестра? Почему бы просто не починить кран в приёмном покое? Нежин оживал днём в суете больничных будней и умирал ночью в ожидании казни каплей.

После долгих мучений Нежин начинал бунтовать. Сворачивался на постели калачиком и отвечал окружающему миру той же монетой: молчанием. Насупливался, как обиженный ребёнок, уходил в себя, оставляя послание космосу больше его не трогать.

— Нежин, ты есть не будешь? — появлялся с ним рядом сосед, бывший на судебно-психиатрической экспертизе. — Если не будешь, я твою порцию…

Нежин кивал и отворачивался к стене.

«Ешьте, пейте. Плоть моя вам во спасение».

Сосед благодушно трепал Нежина по плечу. Благодарил за сладкое.

— Нежин, а обедать не будешь? Я тогда и обед твой…

Нежин вяло кивал.

Днём Нежина будила санитарка Глафира Степановна и говорила, что к нему пришла дама.

— Кто? — переспрашивал Нежин. — Какая дама?

— Червонная, — отвечала санитарка с улыбкой. — Красивая. В предбаннике сидит. Можете поговорить.

Нежин обречённо вздыхал, влезал в тапки-блины, набрасывал на себя красную вельветовую пижаму и плёлся в туалет. По пути бросал взгляд на мутное отражение в зеркале, в котором проходили посвежевшие тени, делал гримасу, чтобы убедиться, что лысеющий небритый тип с небесными глазами — это он. Затем топтался у двери с окошком, отмечая три сидящие на корточках шахматные фигуры. Смело входил, умывался, нежно глядя на крепкий запаянный водопроводный кран, и направлялся на встречу с женой, которую не хотел признавать. Он видел другую женщину с собою рядом. И ребёнка.

— Не хочу, — говорил он сам себе и возвращался в палату. — Не могу. Необходимо всё старое забыть, а новое вспомнить. В предбаннике видел. Не красивая. Не облачная. Не рыжая. Другая. Светлая. Грустная. Не родная. Не хочу. Настенька не любит. Другая любит.

На девятнадцатый день что-то случилось в мире. Треснули основы бытия. Надвое разорвалась шторка царских врат. Цепи упали в бездну. Нежин воскрес.

С самого утра в отделении была суета. Ждали главного. Он должен был появиться в кабинете и решить участь больных. Кого-то определить в областную клинику, кого-то отправить в тюрьму, кого-то отпустить на свободу. У Нежина появился шанс донести до главного небесную музыку и рассказать о счастье. Он готов был уступить часть своей гордости и признать Настеньку, как законную супругу. Готов был раскаяться прилюдно за сутяжные паломничества в высокие кабинеты — прилюдно не значит искренне. Нежин может отречься от себя самого на словах, и это не будет считаться истинным отречением. Мученикам за веру не обязательно выглядеть праведным, главное оставаться в душе непреклонным. Нежин шёл кабинет главного, как на Голгофу: с высоко поднятой головой, с твёрдой решимостью уступить в мелком, чтобы донести до небожителя главное. Нежин успел сунуть в рот и разжевать кусочек сала, чтобы «кофе» главного не выдавил из него ложную слезу сентиментальности, не заставил бы говорить правду, которую хочется скрыть. Его миссия иная: донести до наместника высших сил горькую правду о мерзости жизни, которую служители главного маскируют под счастье. Он должен услышать всё, что Нежин бережно сохранил в письмах Богу.

— Я слышал, вы пишете в разные инстанции, — сказал главный, приглашая Нежина присесть на стул.

Кабинет скромный. Кругом книги и папки. Над головой вождя висит портрет другого вождя из прошлой эпохи.

— Письма Богу.

— Очень интересно. На что же вы жалуетесь?

— На людей, которые не хотят услышать небесную музыку.

— И о чём она?

— Это не гимн и не марш, — пролепетал Нежин, чувствуя, что приближается минута его торжества. Или распятия. — Если бы люди увидели настоящее счастье, не призрачное, не закрытое плющом и колючей проволокой. Если бы поняли, что форма вторична. Если бы перестали лукавить и обвинять в своих бедах других. Если бы…

Главный нахмурился и прервал его.

— Достаточно. Я хочу видеть письма Богу. От этого зависит ваша судьба. Или мы отпустим вас под опеку жены. Или отправим на пожизненное лечение. Вы больны?

— Я? Болен? — Нежин обмяк. Стал податливым и мягким, как безвольный ребёнок. Поэтическая магия была слишком тонкой против грубой гипнотической силы вождя. — Да, я болен, — согласился Нежин. — Я болен тем, что не радуюсь тому, что вижу. И это мой крест. Несчастье.

— Я готов дать вам шанс, — сказал главный. — Если вы пообещаете никогда больше не жаловаться Богу и не писать письма.

— Я не знаю, — расплакался Нежин от нахлынувших чувств. — Я уже ничего не знаю. Была воля. Ушла. Была мысль. Потерялась. Была радость борьбы. И следа не осталось. Теперь всё равно. Никому никуда я писать не буду. Не от обещания. От бессилия.

— Вы свободны.

— Такая свобода пуще неволи.

— Идите к жене, пока я не передумал. Она дала письменное заверение, что будет вас опекать. И я ей верю. Вам не верю. А жене верю.

Нежин вышел из кабинета без сил и поплёлся в сторону предбанника, где сидела Настя.

«Мне бы хоть капельку неги»,— подумал Нежин. — «Всего одна капля нежности, и мир будет спасён. Никакие врата адовы. Одна капля».