Онтологические прогулки

4.

4.4 Истина как предчувствие. Очевидность невероятного  (продолжение) 

В начале был хаос?

Выбирая причинность и реализм при интерпретации результатов экспериментов по неравенствам Белла, мы исходили не из соображений физической теории, а делали это, желая получить объяснения в русле своих представлений о принципах мироустройства. Формально разницы в этом выборе нет: невыполнение неравенств Белла предполагает нарушение хотя бы одного из трёх факторов, и неважно, какой это фактор. Это обстоятельство даёт законную возможность выбора, а этот выбор в свою очередь имеет весомую причину: это выбор этоса. Выбор этоса – внутренний резонанс, он связан не столько с достоинствами теории, сколько определяет интерес и приверженность к ней. И, таким образом, во всей этой истории первичны не рациональные мотивы, а иррациональные человеческие ожидания. Так для тех, кто предпочитает говорить о мире, построенном на случайных процессах, стохастическая космологическая теория покажется более привлекательной и, конечно же, более убедительной.

Современные научные представления допускают самопроизвольное возникновение Вселенной из хаоса. Эта гипотеза основана на теории самоорганизации, согласно которой в неизолированных системах, находящихся в состоянии неустойчивого равновесия, возможно самопроизвольное возникновение нового порядка. В силу нелинейности взаимодействий самое незначительное событие может послужить причиной несопоставимых по масштабам последствий, любой неуловимый нюанс может направить развитие ситуации в иное русло, в самом начале определив будущее системы. Такая чувствительность к начальным условиям получила название «эффекта бабочки»,[1] одного взмаха крыльев которой достаточно, чтобы цепь событий, вызванная им, стала причиной урагана. Считается невозможным прогнозировать, в каком направлении и как будут развиваться события. Не может быть известен и момент начала процесса. Иными словами, согласно этой теории почти четырнадцать миллиардов лет назад произошло событие, которое привело к рождению Вселенной. Событие не столь яркое, как его последствия, даже вполне заурядное.

Итак, согласно этой гипотезе в начале «всего» – нечто,[2] находящееся в состоянии полной неопределённости (хаоса), которое в результате внутренних флуктуаций порождает ту многосложную структуру, которую мы называем Вселенной. Процесс начинается непредсказуемо, буквально случайно: в среде, где изначально нет никакой структуры, всё может начаться только случайно.[3] При удачном стечении обстоятельств случайная флуктуация может привести к формированию первых структур, и если обстоятельства благоприятны, полученный результат закрепится, образует устойчивые соотношения, которые потом будут обнаружены как закономерности. Так шаг за шагом, переходя от одного уровня порядка к другому, более сложному, формируются сложные устойчивые системы.

Против этой идеи неоднократно приводились доводы, основной из которых заключается в необходимости для реализации столь ненадёжного сценария невероятно большого числа попыток.[4] Однако этот довод парирован: гарантией возникновения Вселенной из хаоса является неограниченность количества таких попыток.[5] Иными словами, если допустить бесконечное количество попыток, то когда-нибудь это всё-таки произойдёт с практически нулевой вероятностью. Это кажется совершенно невозможным: случайные структуры должны так же случайно разрушаться, и ничего устойчивого на таких принципах возникнуть не может. Но ведь возникло же! Само существование нашей Вселенной как бы подтверждает эту гипотезу, если, конечно, считать её априори верной. Тем более что неудачную попытку этого гипотетического процесса наблюдать просто некому: нет Вселенной, нет и наблюдателя. «Жизнь и наблюдатели могут существовать только в упорядоченных частях Вселенной, и это объясняет, почему нам повезло наблюдать неправдоподобно редкое событие», – пишет физик-теоретик и космолог Алекс Виленкин.[6] Конечно, в такую теорию можно только верить. Впрочем, верить можно и в любую другую теорию.

О хаосе

Что значит «Вселенная рождается из хаоса»? Что такое «хаос» в стохастической космологической теории? Единого определения хаоса, которое устраивало бы всех, нет. В различных областях знаний представления о хаосе не совпадают и определяются теми задачами, которые решает конкретная наука. Так что у химиков свой хаос, у физиков и математиков – свой. У Гесиода – тоже свой хаос, и о нём ранее было сказано достаточно. Эдвард Нортон Лоренц, метеоролог и один из основоположников теории хаоса, хаосом называл «кажущееся непредсказуемым и непоследовательным поведение, которое соответствуют точным и часто просто выразимым правилам».[7] Так что «всё это только выглядит случайным». Лист на осеннем ветру, сорванный порывом ветра не ведёт себя случайным образом, он связан со всей окружающей его средой огромным числом тончайших взаимосвязей, которые и определяют его поведение. Это «ложный хаос», так как состояние системы в принципе сложно детерминировано не поддающимся учёту количеством взаимодействий её многочисленных элементов. Сам Лоренц до внедрения термина «хаос» в широкое употребление предпочитал использовать слово «иррегулярность».[8] Немецкий физик Герман Хакен, тоже определял хаос, как «нерегулярное движение, описываемое детерминистскими уравнениями».[9] Он так комментирует появление термина: «Иногда ученые вводят в научный язык драматические слова, заимствованные из обиходного языка, приписывая им сугубо специальное значение».[10] Можно привести множество цитат, выражающих условность применения термина «хаос». Об этой условности не стоит забывать, так как упрощения, возможные и неизбежные в физической теории, для онтологических выводов недопустимы. Так что нас интересует не «неистинный», динамический, а «истинный», стохастический хаос, в котором никакой предопределённости быть не может, и происходящее там всегда случайно.

Серьёзные разговоры о хаосе начались после открытия второго начала термодинамики, согласно которому изолированная система стремиться к наиболее энергетически выгодному состоянию: температуры, снижаясь, выравниваются, движение частиц становится неупорядоченными. Со временем система, утрачивая структуру, фактически приходит к своей «смерти». При термодинамическом хаосе состояние системы уже не зависит от положения её элементов.[11] И если, следуя Норберту Винеру, мы считаем, что информация это мера организованности системы,[12] то в случае хаоса она равна нулю. В этом безусловное сходство с «зияющей бездной» Гесиода, которая тоже не имеет структуры. Разница в том, что в «зияющей бездне» структуры быть и не может, её там нечему иметь. Однако, в термодинамическом хаосе, если приложить некоторые усилия, возникновение структуры возможно. Например, если нагревать колбу с газом с одной стороны, в движении частиц появится некоторый порядок, и система «воскреснет», правда уже в другом виде. Но это внешнее воздействие, и такая система считается открытой, а в открытой системе в результате внешних воздействий и как реакция на них могут возникнуть неравновесные состояния, способные привести к необратимым изменениям. Надо только дождаться полёта бабочки.

О тотальном детерминизме

Тотальный детерминизм, фактически провозглашённый наукой Нового Времени, рисует удручающую картину. Вселенная представляется чрезвычайно сложным, но хорошо отлаженным механизмом, а мы подобны заводным игрушкам, наслаждаемся иллюзией личной свободы, не подозревая, что всё заранее предрешено и мы только актёры тщательно продуманного и срежессированного спектакля. Спектакля, у которого нет режиссера. И эта оговорка тоже принципиальна. И тогда всем этим шекспировским страстям, сомнениям и терзаниям цена не велика, ведь всё это только сценарий, которому невольно подчиняется человек. Бессмысленный спектакль разворачивается с методичностью хорошо отлаженного механизма, но даже разобраться в этом мы не можем, так как если и убеждены в существовании свободы воли, то и это наше убеждение не более чем наша роль, определённая сценарием.[13] Такая бессмыслица зачастую является причиной выбора идеи возникновения мира из хаоса, в котором надеются найти ту самую возможность свободы принятия решений, в конце концов, возможность творчества. И этот выбор выглядит подлинной трагедией. Вот слова нобелевского лауреата по химии[14] Ильи Романовича Пригожина: «Наука приводит к трагическому метафизическому выбору. Человек вынужден отдать предпочтение одной из альтернатив и либо поддаться сулящему вновь обрести потерянную было уверенность, но иррациональному искушению видеть в природе гарантию человеческих ценностей, либо усматривать в ней знак, указывающий на существование фундаментальной взаимосвязи явлений и верность рациональности, изолирующей его в безмолвном мире».[15] Пригожина волнует не «безжалостный детерминизм», как некогда Борна, Дирака и Гейзенберга, а отчуждённость человека и человеческого от того бездушного мира, который предлагает нам классическое научное мировоззрение: «То, что на протяжении поколений было источником радости и наслаждения, вянет от прикосновения науки. Всё, к чему прикасается наука, дегуманизируется».[16] Тенденция науки искать истоки всех явлений в элементарных взаимодействиях и претендовать при этом на полноту описания, делает мир пустым и бессодержательным. В нём нет ничего, из того, что делает человека человеком, обессмысливается само его существование. Ведь нельзя же вместо шекспировских сонетов восхищаться химическими реакциями в организме, возникающими при чтении этих гениальных строк! И правильно ли отвергать само существование нас как мыслящих, чувствующих личностей, способных совершать поступки и считать происходящее с нами иллюзией и бредом?

Казалось, постулирование случайности, может разорвать прочную ткань необходимости и избавить от бессмыслицы тотального детерминизма. Но случайны ли случайности в действительности, и каков их онтологический статус?

Случайны ли случайности?

В случае термодинамического хаоса, который представляет собой неупорядоченное движение молекул газа, перед нами, в общем-то, детерминированный процесс, чрезвычайно сложный порядок которого остаётся за пределами возможности наблюдения, и только ограниченность наших возможностей вынуждает считать такие сложные процессы хаотическими, а события в них – случайными. В действительности столкновения молекул, которые упрощённо представляют как столкновения биллиардных шаров,[17] определяет траекторию движения каждой частицы. И как бы не были сложны реальные взаимодействия, принципиально, пусть и не практически, состояние системы может быть рассчитано. По крайней мере, демон Лапласа с такой задачей справился бы. Так «значит ли это, что в мире есть тайный завод и то, что случается в нем, не может не случиться?»[18]

Экономист Морис Алле^[19] считал случайность порождением человеческого ума.^[20] «Лишь вследствие нашего невежества случайность для нас существует»,^[21] — говорил математик Анри Пуанкаре, определяя случайность как меру нашего невежества. Эта не столь уж оригинальная мысль, известная со времён Демокрита, является классическим детерминистским взглядом на случайность. Антитезой случайности является причинность (необходимость): то, что происходит не случайно, происходит в силу каких-либо причин, происходит необходимо.

Случайность это не просто неожиданное событие. Обычно мы принимаем за случайные процессы, взаимосвязи в которых не поддаются наблюдению, но это не более чем скомпрометированная привычка к наглядности, а реальность не зависит о того, что мы о ней думаем. Случайность не может быть результатом закономерного процесса, который может быть рассчитан хотя бы теоретически. Вид и сложность зависимости не делает события случайными: нелинейность вплоть до самых сложных случаев остаётся зависимостью приводящей к неизбежному результату.[22] Таким образом, случайность следует ожидать там, где возможен независимый источник причин. Для открытой системы это не является проблемой: случайность может войти в неё со стороны другой системы, где она может быть закономерностью. Но насколько случайно взаимодействие самих систем? Не получаем ли мы попросту другой уровень с условной случайностью, которая опять может оказаться неслучайной. И что можно думать о такой иерархии «случайностей»?

Воля как источник случайности

Представим избитую до дыр ситуацию с буридановым ослом как идеализацию: оба стога сена, между которыми оказался несчастный ослик, совершенно идентичны, ни один из них не выглядит более аппетитным, и даже бабочки Лоренца не порхают вокруг, привлекая внимание голодного животного. Конечно, можно сослаться на психологическую особенность данного экземпляра выбирать правую (или левую) сторону,[23] но ослик в любом случае не умрёт, так как причиной его действий будет не неизбежная асимметрия ситуации, а желание поесть, и никакие наши теории не остановят его на пути к жизни. Он просто будет искать, как утолить голод и, не сомневайтесь, найдёт. Окажись в подобной ситуации один из наших собратьев, он нашёл бы разумное объяснение своим действиям, но ослик просто с вероятностью 50/50 повернётся в одну или другую сторону и начнёт есть. Стог он выберет случайным образом, просто какой-то надо выбрать, и он выберет. Можно даже не бросать монетку: решение проблемы не требует таких сложностей. Для нас важно, что выбор будет случайным, и это будет выбор воли. Воля, конечно, тоже причина, но причина иного рода, не имеющая к детерминизму физических процессов никакого отношения.[24] Проблема в том, что не для всех это очевидно.

О воле и о свободе

Используя слово «воля», мы попадаем в интересную ситуацию. Конечно, можно просто применить это слово как заведомый эквивалент, привычно встраивая его в сформированные в другой языковой среде концепты. Это была бы рутинная работа переводчика, однако в наших рассуждениях лучше учесть сложную семантику этого важного для русской культуры слова. Если в других языках индоевропейской языковой семьи значение эквивалента слова «воля» ограничивается понятиями желания, или силы, которой эти желания исполняется, в русском языке его можно определить как связный комплекс смыслов. Так можно не только проявлять свою волю, но и жить на воле, или жить на своей воле (ещё один оттенок), стремиться на волю. Например, можно уйти в поисках воли на Дон. На вольный Дон. И здесь в слове «воля» – простор раскинувшейся от горизонта до горизонта степи. Это ветер в лицо (или ветер в паруса, кому что ближе), это возможность выбирать путь, ни с чем, кроме собственного желания, не считаясь. «Воля — это большие пространства, по которым можно идти и идти…», — пишет академик Д. С. Лихачёв.[25] Но воля – это не географическое место, это скорее состояние, проецированное на пространство. Воля в этом значении сближается с понятием свободы, но семантически с ней не совпадает. Поступать по своей воле, значит не иметь ограничений в действиях, поступать согласно своим желанием. Быть на воле, значит быть там, где таких ограничений нет. Воля понятие абсолютное. Не может быть большей или меньшей воли. Она всегда полная, она не структурна, она стихийна. На волю можно только уйти, сбежать, разорвав все общественные связи. Можно сказать, что воля как пространство – это незаселённый, неосвоенный космос.

«Обмирщение» мира тоже влечёт на волю. Забыть, то, что хочется забыть, и начать жизнь с нового листа, сжечь мосты и уйти. Так складывалось казачество и не только донское. В обществе же волю можно только проявлять. Вот это проявление и является той самой недетерминированной причинностью, которая часто неожиданна и представляется случайной.

Воли чрезвычайно трудно добиться, оставаясь в обществе. Можно жить на своей воле, пренебрегая общими правилами, но это чревато конфликтами. Желающий же властвовать желает своей воли над другими, желает не считаться с волей других, творить произвол. Воли этих других, согласованные между собой, становятся их свободой. Свобода волю нормирует, делает легитимной. Свобода воли – это нормированная воля, не только её допущение, но и ограничение. «Выбирая, мы имеем свободу воли» (свободу выбора) или же «мы вольны в своём выборе». При, казалось бы, одинаковом содержании эти фразы предполагают разное: в первом случае – это право свободного выбора, во втором – речь идёт о произволе, игнорировании прав других. Общество формируется диалектикой воли и свободы. Там же где нет социальных отношений – там воля, там свобода теряет смысл.

Существующее только в славянских языках, слово «свобода» имеет позднее происхождение.[26] Понятие же «воля» имеет древние индоиранские корни и сопоставляется с другим древним концептом – «мир»,[27] составляя с ним диалогическую пару мира и воли. Древних Митры[28] и Варуны.[29] «Мир» – такой же значимый комплекс смыслов в русском языке, как и воля.[30] Мир – это согласие, дружба, гармония. Мир – это не война. И мир же в русском языке – община, социум. Отсюда миряне, как социум. Более того, мир – это «весь мир», миропорядок, космос. Греческое «космос»[31] понятие скорее внешнее, эстетическое, но мир, мироустройство включает, прежде всего, человека и воспринимается через человека. Это космос и ойкумена в одном понятии, близко – Вселенная.[32] Мир понятие универсальное, означающее некую родственную совокупность (мир искусства, например), объединяющее всё, что составляет единство, подразумевает согласованность, гармонию. Мир без предикатов становится всем.

«Воля «природна»,  безлюдна … воля — всегда экстенсивна, дика, своенравна», — пишет В.Н. Топоров.[33] Воля, вольные люди, вольница. Лихие люди. Воля несёт в себе оттенок деструктивного. Свобода, «в отличие от воли конструктивное начало, коренящееся в мире, но не рвущееся из него «на волю»… свобода есть обращение к самому себе…»[34] Здесь воля – это хаос, неупорядоченность. Воля как состояние – это чувство беспредельного, но в этом чувстве открывается то, что скорее напоминает о бездне Хаоса, а не о суровой справедливости и воздаянии Апейрона. Путать Апейрон с Хаосом тоже, что не различать справедливость возмездия и произвол.

Известна максима блаженного Августина: «Люби – и делай, что хочешь». Воля одних может быть компенсирована свободой других, а может быть согласована любовью. Когда сочетаются любовь и воля, свобода теряет смысл: её нормативные функции становятся излишними. «Пусть будет внутри корень любви – от этого корня не может произойти ничего злого».[35] И это выше свободы.

Воля как функция жизни и разума

Связывая волю с хаосом, мы сближаем наше рассуждение со стохастической моделью поведения систем, и теперь с большим основанием можем говорить о случайности и неопределённости. Однако, следуя за А. Шопенгауэром, видеть в воле безликий принцип который является причиной движения мира – неправильно. Под волей он понимает некий иррациональный, сумрачный принцип, ни на чём, кроме себя, не основанный. Его воля попросту внутренняя материальная сила, которая распирает материю в извечной её борьбе сама с собой. Но это всего лишь бунт Шопенгауэра против предрешённости бытия. Бунт иррациональный, без почвы под ногами, бунт, не имеющий перспектив. Это побег на волю. Весь германский романтизм от музыки Вагнера до философии Ницше пронизан этим торжествующим сумраком, который не обещает ничего кроме этого своего торжества. Я, конечно, могу ошибаться, но именно эта безгласная и безликая сила так влекла европейцев на так и не понятый ими Восток. Здесь они находили то, что воспринимали как давно забытое «своё», что-то из того, неизвестного и романтизированного в рафинированных мечтаниях дохристианского мира.

Но катящиеся с горы камни не обладают волей, как бы ни была разрушительна стремительность их потока. В этом движения нет расчёта, нет хотения. Пробивающийся сквозь асфальт росток тоже не обладает волей, хотя он исполняет свою программу жизни. У него нет выбора, и мы не говорим о воле растения, пробивающегося сквозь асфальт, ибо не рассматриваем волю как стихийное движение к жизни в шопенгауэрском смысле. Воля начинается там, где возможна оценка ситуации, пусть даже самая элементарная. Микроорганизмы и простейшие, несмотря на, казалось бы, целеустремлённость к жизни, волей не обладает: ими руководят рефлексы. Воля предполагает, хотя б какую-то разумность, возможность оценки ситуации и выбора. Поэтому наличие воли – признак живого разумного существа. Наш ослик явно не рассуждает о том, что ему делать, однако ситуацию понимает. Можно утверждать, что волей, по крайней мере, обладают высшие животные.

Итак, реальные стохастические процессы следует ожидать там, где возможно проявление индивидуальной воли. Речь даже не о личном выборе разумного существа, а об индивидуальной воле живого существа. Поэтому реальные стохастические процессы ожидаемы в экономике, социологии, биологии, психологии, истории. Волевая причинность – атомизирована на уровне индивидуальностей. Имея возможность выбора, каждая индивидуальность может стать источником причин, которые в отношении системы, к которой они принадлежат, будут независимыми и в этом смысле случайными. Конечно, и здесь не всё так просто: множество причин разного характера влияют как на принятие решений, так и на их последствия, но это уже не слепой детерминизм. Демон Лапласа, конечно, знает всё, но он не может читать наши мысли. Вот только собственные решения вряд ли мы согласимся считать случайными.

В самом начале мы говорили о том, как формируется мысль. Этот процесс, определяемый волей и интенцией, может быть определён как случайный. Иными словами формирование семантического поля, особенно на ранних стадиях, во многом является процессом случайным. Именно такая случайность и волевая причинность обуславливает многообразие и красоту языков, раскрывая особенности духовного склада своего народа-носителя. Вообще всякое творчество – процесс «случайный».

(Продолжение следует)