Комментарий | 0

В кругу Есенина

 

Сергей Есенин

1895 — 1925

 

 

1

Сергей Клычков

(1889, д. Дубровки Тверской губ.— 1937, Москва, Лефортовская тюрьма)

 

Сергей Есенин и Сергей Клычков

 

       Недра народа рождают, как жилы руды, поэтов столь же своеродных, сколь и щедро осмысливающих реальность стихом, до корней связанным с изначальностью народной тайны.

 Узорно свитые стихи Сергея Клычкова сжимались мускульно, давая картины яви объёмно и веско:

 

       Бежит из глубины волна,
       И, круто выгнув спину,
       О берег плещется она,
       Мешая ил и тину...
       Она и бьется, и ревет,
       И в грохоте и вое
       То вдруг раскинет, то сорвет
       Роскошье кружевное...
 

       Роскошье стиха вливается в бездну мира, чуть изменяя её: если не добавляя красок, то обогащая соединением смысла и звука.

        Хотя стихи Клычкова многокрасочны, палитра его богата, как осенние леса: ибо часто поэт искал в природе утешения, поскольку душа каждого большого поэта – сейсмограф бытия, боли и скорби мира ощущает она острее:

       Моя душа дошла до исступленья
       У жизни в яростном плену,
       И мне не до заливистого пенья
       Про соловья и про луну!

 

       И вместе – дрёма тумана, дремотность определённых периодов жизни России, хоромы рощи, и тихий-тихий свет: таинственный свет, мистический, щедрый на загадки, что едва ли отгадать:

 

       В нашей роще есть хоромы,
       А кругом хором — туман...
       Там на тропках вьются дремы
       И цветет трава-дурман...
       Там в лесу, на косогоре,
       У крыльца и у окон.
       Тихий свет — лесные зори,
       Как оклады у икон...

       Иконы непременно возникнут в стихотворении, в какое входит лес: пестрота его – точно нутро гигантского храма: откуда и молитва слышнее, и служба длится вечно.

        Жизнь – всегда всерьёз, и вместе – зыбкость, странное мерцанье, быстротечность; вот работа мороза на стекле – волшебство, или правда?

        Так и не понять, даже припоминая вечность, из которой и вышли все узоры жизни, чтобы вернуться когда-нибудь туда же.

 

         А сколько мороз занял у игры жизни, у её серьёзности?
       Какие хитроумные узоры
       Поутру наведет мороз...
       Проснувшись, разберешь не скоро:
       Что это — в шутку иль всерьез?

        Всё-таки всё всерьёз – ибо за творчество, порою, так жестоко приходиться расплачиваться!

       И судьба Сергея Клычкова тому подтверждением.

       Как наследие его подтверждает силу подлинности, не подвластную погибели столь долго, сколько продлится человечество.

          

2

Вадим Шершеневич

(1893, Казань — 1942, Барнаул)

 

© Фото: Московский государственный музей С.А. Есенина
А. Мариенгоф, С. Есенин, А. Кусиков, А. Шершеневич. Москва, 1920 г.

 

…ибо для путешествующих в прекрасном необходима своя гостиница, а имажинизм должен распуститься волшебными лепестками образов, созидая невиданные ещё панорамы поэтического сада.

 У Шершеневича был острый глаз и тонкое чувство истории, и – осознание себя в ней: не только в истории литературы, но и в истории вообще (хотя многое проходит вотще):

 

Сдержавши приступ пушечного хрипа,
Мы ждем на разветвленье двух веков,
Окно, пробитое Петром в Европу,
Кронштадтской крепкой ставнею закрыв.

 

Диссонансы – в качестве рифм – сочетаются с особостью ритма, обычно и определяющего путь поэта, а что тень Есенина лежит на многих стихах Шершеневича логично, ибо таланты их несопоставимы, а общением было довольно плотным. Но – это стихи Шершеневича, и только, в них бьёт и плещет неповторимость его, и жизнь густеет в своеобразном мирочувствованье, данном стихом:

 
Блаженное благоденствие детства из памяти заимствуя,
Язык распояшу, чудной говорун.
Величественно исповедаю потомству я
Знаменитую летопись ран.

 

В кипении строк и строф Шершеневича есть нечто от Рубенса: эсобразные контуры жизни перенасыщены плотью, густотой страстности, хлещущим темпераментом, но – приходит время и других ощущений:

 

Уже хочу единым словом,
Как приговор, итоги счесть.
Завидую мужьям суровым,
Что обменяли жизнь на честь.

 

Много слов – но будет одно, подводящее итог; много слов – но это одно – решительно и твёрдо, как камень: и тут уже не ленты поэзии, и не пёстрые веера метафор: тут корень жизни обнажён…

 Занимая определённое место в русской поэзии, Шершеневич взрастил стихи, что не поблекли, протянутые через щели времён и фильтры человеческого равнодушия к поэзии, они остались – его стихи: для любителей, чьё число не велико, для тех, кто понимает, как важна целостная картина великолепного материка – поэзии русской.

 

3

 

Анатолий Мариенгоф

 (1897, Нижний Новгород — 1962, Ленинград)

 

Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф

 

Прыть, юность, вино – что может быть лучше?

Задором и хмелем шибает от стихов Мариенгофа:

 

А ну вас, братцы, к черту в зубы!
Не почитаю старину.
До дней последних юность будет люба
Со всею прытью к дружбе и вину.

 

Классически-сложные отношения с Есениным никак не сказывались на стихах городского, совсем другого Мариенгофа, ладившего строфы и строки иначе; хоть и объединились на время поэты с несколькими другими в группу имажинистов – вместе легче.

 

Какой земли, какой страны я чадо,
Какого племени мятежный сын.
Пусть солнце выплеснет
Багряный керосин,
Пусть обмотает радугами плеснь,
Не встанет прошлое над чадом.
Запамятовал плоть, не знаю крови русло,
Где колыбель
И чье носило чрево.

Сложен и прихотлив поэтический узор стиха, хитро завит орнамент мысли – ковром восточным отдаёт – так пёстро ложатся нити.

Какое мощное заявление взрывает недра строк:

Даже грязными, как торговок
Подолы,
Люди, люблю вас.

Тут – от христианства, хотя конфессионально Мариенгоф едва ли бы чёток...

Каждый наш день — новая глава Библии.

Вещий афоризм рвущего привычную ткань русского стиха поэта, плетущего своё кружево смыслов: не столь значительное, как у великих его современников, но – своё.

 

   4

 

Алексей Ганин

(1893, дер. Коншино Вологодской губерниирасстрелян 30 марта 1925 в Бутырской тюрьмеМосква)

 

 

Друг Есенина – Алексей Ганин – в стихах громоздил ярые, истовые образы, совмещая страх и предчувствия: нечто будет, должно быть, грядёт…

Бродит желтых пожарищ Огонь
Вместо зорь по небесной пустыне…
В травах кровью дымящийся иней…
Смерть из трупов возводит свой трон.

Ибо неспроста же бродит огненная смерть – огонь её должен очистить реальность, предоставив возможность новой прорасти:

Где-то есть очистительный смерч.
В мертвом круге камнем от сечи,
Сгустком крови не выпало б сердце,
Только б душу живую сберечь.

И вот – главное: сбережение души, иначе – провал, потьма, а поэт не может с таковым смириться, ибо поэзия – всегда от света, даже когда блуждает во тьме.

 Гроздья образов Ганина красивы, они многоцветны, и просвечены тайным небесным мерцаньем.

 Линия имажинизма быстро кончилась, но нагромождение, иногда пересгущённость образного строя,  взятые Ганиным основным приёмом (или – следствие темперамента ?) – именно оттуда…

 Красной полосой, будто косо убит гигант, брызгает кровь на небесное поле…

 Трава не просто зелена – она сверкает изумрудами.

Весь мир – будто дитя радуги: разбитой в небе, разлетевшейся тысячей брызг.

 И всё же много, много в стихах Ганина могильного, холодного… Откуда бы?

Вероятно, время было перенасыщено подобным, и поэту, сейсмографически чувствующему бытие, не избежать было таковой фиксации.

 

5

Иван Грузинов

(1893, д. Шебаршино Московской губернии — 1942КунцевоМосковская область)

 

Иван Грузинов

 

Сильно били бубны боли: сильно и неистово, ржавые листья летели под онтологическим ветром, образуя, или организуя пространство образов:

 

Роняют ржавые спицы
Колеса вселенной.
Ах, опусти, опусти ресницы!
Пребудь в слепоте дерзновенной!

 

Слепота провидческая, дерзновенная, определяющая внутреннее зрение – которое для поэта важней естественного.

Нет, оба варианта важны, как важны жизнь и смерть, определяющие стержнями путь любого творчества.

 Иван Грузинов неразрывно связан с Есениным: и жизнью, и творчеством, и чем-то невыразимым…

  Культурные пласты раскрывались в стихах Грузинова совершенно необычно:

 

Легкий лет лукавых лун.
Латы. Факелы. Газели.
Голубые акварели
Льют шелка в эмаль лагун.

Бледный блеск атласных глин.
Весла. Ласточки. Газели.
В малахитовые мели
Выплывает Лоэнгрин.

 

Великолепный Лоэнгрин – и  мечты о тотальном царстве поэзии, где заключены все начала и концы: о царстве, раскрывающимся прямо в вечность, отполированную суммой стихотворных валов, накатывавших когда-то на реальность…

  Лепта поэта – от сил, заложенных в незримых планах бытия: кому сколько отпущено; лепта поэта, помимо всего прочего, ставить диагнозы:

 

А мы, сквернящие родную Землю,
Лишь торгаши базарные, не боли.
Мы взвешиваем силы человека,
Миры хотим измерить и исчислить.

 

Общество всегда больно – в большей, или меньшей мере.

 Общество больно уже тем, что не слушает поэтов.

Великолепные дуги и краски Ивана Грузинова отливают запредельностью, в ней находя вечное пристанище.

 

 

   6

Александр Кусиков

1896, Армавир 1977, Париж

 

Александр Кусиков (Кусикян)

  Фотография из архива ОР ИМЛИ РАН

 

 

Бездна деревенской философии: от избяной силы, от столь своеобычного космоса Руси, хранившего Китеж, на который стоило уповать:

 

Мои мысли повисли на коромысле —
Два ведра со словами молитв.
Меня Бог разнести их выслал,
Я боюсь по дороге пролить.

 

То, что дано разнести, невозможно пролить, ибо даже расплесканные слова молитв отразятся в недрах людского состава.

Читательского понимания.

Ибо молитва, заключённая в стихи, будет действовать сильнее.

 И гореть ярче.

 Стихи А. Кусикова – от яркости осенних далей: или византийских, рассеянных в различных российских планах, оттенков веры.

 Что всё одушевлено, осмыслено, пламенеет – не стоит объяснять поэту, видящему:

 

Продрался в небе сквозь синь ресниц
Оранжевый глаз заката.
Падали черные точки птиц. —
Жизнь еще одним днем распята.

 

Яркость небесных вееров не может быть смята никаким событием, серой скукой, напряжением всего людского состава, предчувствием катастрофических перемен.

 Многое мешается в действительности, готовой превратиться в стихи.

 Интересно построенные, обладающие яркостью павлиньего оперенья стихи А. Кусикова продолжают своеобразную работу и в наши дни: в немногих, способных слышать…

 

   7

 

Николай Лавров

1887 – 1930

 

Есенин влиял, Есенин окрашивал стихи, но и свой голос прорывался – в случае с Николаем Лавровым: покончившим с собой в 43 года: по слухам – на могиле Есенина, со смертью которого он не мог смириться…

 

Кругом – леса, как скит зелёный,
И я оборванный, в пыли
Стою коленопреклонённый
Пред вечной красотой Земли.
 
Я здесь один, как в древнем храме,
Среди поляны, между хвой,
Я вижу затканный цветами
Курган – зелёный аналой.

 

Красиво и возвышенно: от природы, как от храма, дающего жизнь, нельзя уходить; и молитва пред зелёным аналоем возможно, слышнее, нежели из недр церкви.

 Свой голос отчётлив: мощные есенинские струи не перебивают его, не препятствуют собственному звучанию, хотя и окрашивают в определённые тона голос Лаврова.

 Много своеобразных церковных мотивов: точно и не особенно связанных с церковным деланием, но – с ощущениями космоса, хотя и привязанными к конкретике российской жизни:

 

В глухом лесу, где густ малинник,
Где пахнет мёдом и смолой –
Срублю я келью, как пустынник,
Чтоб быть наедине с собой.
Лежать весь день на солнцепёке
Отдавшись травам и цветам,
Смотреть на мир лазурноокий
И вторить птичьим голосам.

 

Характерная дикция, и очень ясный, родниковый ток речи…

 При этом стихи Лаврова светлые, пронизанные токами солнца – и так контрастируют с бездной самоубийства, в которую рухнул поэт…

 

   8

 

Иван Приблудный

(1905, с. Брезгиново Харьковской области - 1937, расстрелян, Москва)

 

Иван Приблудный (Яков Петрович Овчаренко )
 

 

Крестьянство – крест и правда России, вернее – Руси, той, исчезнувшей, должной когда-нибудь воссиять Китежем…

 Говорить от крестьянства – великая честь, и Иван Приблудный с высокою мерой достоинства следовал этой чести:

 

У нас, как и в каждой семье,
У печки дрова да лоханки,
Кувшин молока на скамье
И кот на высокой лежанке.
У стенки большая кровать,
С которой при всякой погоде
Всех раньше поднимется мать –
Топить, иль копать в огороде.

 

Тут высокой ясности картины: следствие мастерской словесной живописи, и мелодика речи, чарующая своими плавными темпами; тут патриархальность, рассчитанная на вечность: но вечность человеческой жизни коротка.

…что подтверждает жизнь талантливого поэта Ивана Приблудного, ставшего свидетелем и слома деревенского уклада, и попавшего в чёрные жернова репрессий.

 Облыжное обвинение забрало его жизнь, но оно, что понятно, не могло тронуть стихи, никогда особенно не популяризировавшиеся, но не ставшие от этого хуже.

Голос Приблудного отчётлив – это также очевидна, как и сила, данная отприродно этому голосу:

 
В трущобинах Марьиной рощи,
Под крик петуха да совы,
Живёт он, последний извозчик
Усопшей купчихи Москвы.
 
С рассветом с постели вставая,
Тревожа полночную тьму,
Он к тяжкому игу трамвая
Привык и прощает ему.

 

Тут уже иные темы – далёкие от деревенских: тут город наваливается огромной массой, требуя следовать его правилам: в том числе поэта, вынужденного петь по-другому.

 А вот стихотворение «Про бороду», где зажигаются частушечные ритмы, изнутри просвеченные необычной метафизикой; тут ткётся сказ, весёлый и ядрёный, вспыхивающий фантастическими огнями… не отменяющими, впрочем, правду:

А на дрогах сидит дед —
двести восемьдесят лет,
и везёт на ручках
маленького внучка.
Внучку этому идёт
только сто тридцатый год,
и у подбородка —
борода коротка.
 

Славно, сильно, свежо пел Приблудный – пока песню не оборвали, не сумев загнать её в Лету, сверкающую вечным равнодушным аметистом.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS