Литературная критика

В той или иной степени необычными визионерско-вуайерскими способностями обладает множество тургеневских героев. Писатель постоянно подчеркивает какую-либо отличительную особенность их глаз, взгляда персонажа, что позволяет выделить особые свойства его зрения. Характеристика глаз, взгляда, –  пожалуй, самый сильный маркер тургеневских персонажей. Иногда они сразу же обозначаются в портретном описании, в какой-то момент высвечиваются через ситуацию или  даже  создают её. Взгляд у тургеневского персонажа слишком заметен, он словно выходит, выдвигается из тела, обретая “существование” отдельно от лица. Это характерно при обрисовке даже не слишком значительных героев. В рассказе «Странная история», в описании лица Матридии Карповны, «старушки», к которой привели героя-рассказчика на своего рода “спиритический сеанс”, лицо было «...желтое, полупрозрачное, как восковое; губы (её) до того ввалились, что среди множества морщин представляли одну поперечную; клок белых волос торчал из-под головного платка, но воспаленные серые глазкиумно и бойко выглядывали из поднависшей лобной кости, а заостренный носик так и выдавался шилом, так и нюхал воздух: плут, мол, я! (курсив наш – И.Т.)» (VIII, 143). Кроме “шилообразного” носа (и семантически родственного ему “писклявого голоска”, которые вкупе коннотируют нечто механическое, кукольное), во всем этом, в буквальном смысле смертном облике старухи живыми остаются только глаза и нос. Они и составляют сему живого, образуя антитезу к телу, несущему на себе явные знаки смерти. Глаза – живое, тело – мертвое, -  эти оппозиции у Тургенева очень часты как на описательном (денотативном уровне), так и на уровне неявных коннотаций. Именно разнообразнейшие описания, маркеры и дефиниции взгляда, глаз, богатые содержательно и информативно, и  составляют тематически важный и структурный элемент тургеневской поэтики видения, который можно определить как “текст” лица.

Взгляд, описание глаз во многих произведениях русской литературы 19 века является своеобразным герменевтическим ключом к “тексту” лица. Собственно, он и сам становится  текстом, ибо герои разных произведений Тургенева постоянно прилагают к нему предикаты читаемости. В качестве эпиграфа к этой мысли вполне приложима строчка лермонтовского стиха из его неоконченного романа «Княгиня Лиговская»: «Кто объяснит, кто растолкует / Очей двусмысленный язык». У Лермонтова мы тоже находим множество  примеров, помогающих раскрытию нашей темы в творчестве Тургенева, достаточно не слишком быстро перелистать его прозу. Так, в упомянутой «Княгине Лиговской» четвертую главу венчает недвусмысленное размышление героя: «Странно, - подумал Печорин, - было время, когда я читал на лице её все движения мысли так же безошибочно, как собственную рукопись, а теперь я её не понимаю, совершенно не понимаю (курсив наш – И.Т.)» (Лермонтов, 1990, II, 409). Тема взгляда как текста отчетливо выражена во фразе из журнала Печорина в главе «Тамань» («Герой нашего времени»): «Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет даже глаз»(Там же, 509, курсив наш – И.Т.). Эта поразительная фраза прямо свидетельствует, что только через глаза, взгляд и возможно знание человека о человеке в художественном мире Лермонтова.

Подобные примеры мы с успехом можем найти и у Гоголя. Так, в «Невском проспекте» мы читаем: «Она подала знак, но не рукою, не наклонением головы, нет, в её сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким незаметным выражением, что никто его не мог видеть, но он видел, он понял его (Гоголь, 1994, III, 20, курсив наш – И.Т.)». Взгляд как знак в данном контексте значим гораздо более, чем слово. И, собственно, эти его артикуляционные свойства фиксируются и хранятся во всем идиоматическом слое русского языка. “Значительный/многозначительный взгляд”, “по выражению (его/её) глаз можно было понять...”, -эти и множество подобных выражений подчеркивают остроту и глубину коммуникативных свойств, заключенных в зрении. Причем, означаемые этих идиом со временем практически не меняются. В них почти стёрта метафоричность как в бытовом, разговорном, так и в художественном языке.

У Тургенева взгляду как тексту также придается огромное значение. В романе «Новь» Валентина Михайловна глядит на Марианну, которую пытается уличить в любовной связи с Неждановым, так, что «…её чудесные глаза с мягким недоумением, с грустной гадливостью останавливались на самонадеянной девушке, которая после всех своих “фантазий и эксцентричностей”, кончила тем, что це…лу…ет…ся в темных комнатах с каким-то недоучившимся студентом» (IX, 264). Когда же Валентина Михайловна рассматривает себя в зеркале, то мнение её о себе после обвинений Марианны выразилось в том, что хоть она и «злая», становится прямо противоположным обвинённой девушки: «Зеркало это отразило прелестное, несколько искаженное, с выступавшими красными пятнами, но всё-таки очаровательное лицо, чудесные, мягкие,  бархатные глаза… “Я? Я злая? – подумала она опять… -С такими глазами?”» (IX, 300, курсив наш, И.Т.) – какие разные ”тексты” в одних и тех же глазах! Как писал Жан Перро в работе «Тургенев, Джеймс и «Венера» Леопольда фон Мазоха»: «Удивительно глубокие, бархатные глаза г-жи Сипягиной скрывают извращенные стремления властолюбивой женщины, ибо, как мы узнаём из романа, её захватывает “нечто вроде чувственной струи”: явилась потребность покорить, нагнуть к ногам эту непокорную голову» (Нежданова -И.Т., Перро Ж., 1997, 178).

Лицо в глазах рассказчика-визионёра становится своеобразным палимпсестом. Так герой рассказа «Яков Пасынков» встречается после девятилетней разлуки с предметом своей тайной симпатии – Софьей Николаевной. Естественно в её облике произошли изменения, но как тонко фиксирует их герой: «“Как давно мы не виделись! – проговорила она. – Сядьте, прошу вас…”. Мы сели. Я посмотрел на неё…Увидеть после долгой разлуки черты лица, некогда дорогого, быть может любимого, узнавать их и не узнавать, как будто сквозь прежний, всё ещё не забытый облик – выступил другой, хотя похожий, но чуждый; мгновенно, почти невольно (это  “естественная работа” глаз тургеневских визионеров и вуаёров, курсив наш – И.Т.) заметить следы, наложенные временем, - всё это довольно грустно…Черты лица её стали ещё правильнее и строже; они по-прежнему выражали искренность чувств и твердость; но вместо прежнего спокойствия в них высказывалась (= прочитывалась – И.Т.) какая-то затаённая боль и тревога. Глаза её углубились и потемнели» (V, 80). “Прежний текст лица”, прочитываемый поверх нового, -довольно распространённый мотив в поэтике видения Тургенева, и в сюжете часто репрезентирует неизбежную, фатальную работу времени. А сам рассказчик-визионёр становится зеркалом, запечатляющим эти изменения.         

В рассказе «Бежин луг» героя-повествователя поражают глаза десятилетнего Кости, который обладал «задумчивым и печальным взором». Наверно, ему и доли секунды не понадобилось, чтобы почувствовать, какое «странное впечатление производили его большие, чёрные, жидким блеском блестевшие глаза: они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, - на его языке, по крайней мере, - не было слов» (III, 91-92). Слов не было, однако же был язык, отразивший “текст глаз” мальчика. И он был мгновенно прочитан и понят повествователем, что и вызвало в нём такой резкий и необъяснимый в контексте рассказа эмоциональный всплеск.  

Так же бурно реагирует на взгляд Касьяна и удивляется его «странности» повествователь в рассказе «Касьян с Красивой Мечи»: «Всё тело его было чрезвычайно тщедушно и худо, и решительно нельзя было передать словами, до чего был необыкновенен и странен его взгляд»; «Он ходил необыкновенно проворно и словно всё подпрыгивал на ходу, беспрестанно нагибался, срывал какие-то травки, совал их за пазуху, бормотал себе что-то под нос и всё поглядывал на меня и на мою собаку, да таким пытливым, странным взглядом» (III, 110-113; курсив наш – И.Т.).    

«Какие у неё глаза! – говорит про Ирину Татьяна в романе «Дым». – И выражение (курсив наш – И.Т.)какое странное: и задумчивое и проницательное… я таких глаз не видела» (VII, 356). Литвинов же воочию испытывает на себе действие этих “волшебных” глаз: они «…тихо и неотразимо вонзились ему в сердце…» (VII, с. 343). Здесь глаза маркируются с акцентами на знаковость («выражение»), на некий коннотативный план, который  как означающее содержат в себе глаза Ирины и “дешифровать” который пытаются Литвинов и Татьяна. Заметим, что взгляд Ирины действует как оружие:  взгляд “вонзается”, имеет “холодный блеск”, как говорят о блеске металла оружия с почти уже стертой метафоричностью. Всё это говорит о какой-то, по-видимому, устоявшейся архетипической структуре магии женских глаз в сознании писателя. Смертоносное воздействие взгляда восходит к древнейшим оккультным практикам и ритуалам, откуда побочно всплывает миф о Горгоне, обращавшей в камень любого, кто осмеливался взглянуть ей в глаза.

  

Исследователи давно пытались понять тайну смертоносного взгляда Горгоны. Так Жан-Пьер Вернан предложил свою версию: «В лице Горгоны происходит как бы процесс удвоения. Зачарованный зритель отрывается от самого себя, лишается своего собственного взгляда и как бы заполняется, захватывается взглядом той фигуры, которая стоит напротив него, и овладевает им, подчиняет его тем ужасом благодаря тому ужасу, который вселяют её черты. <…> Лицо Горгоны – это маска; но вместо того, чтобы вы надевали её на себя и изображали бога, эта фигура производит эффект маски, глядя вам в глаза. Как если бы эта маска отделилась от вашего лица, отделилась лишь для того, чтобы воззриться на вас со стороны, как ваша собственная тень и отражение, от которых вам не суждено избавиться. Ваш собственный взгляд пойман в маску» (цит. по Ямпольский М, 2001, 207). С этим архетипическим мотивом в структуре тургеневского произведения переплетается мотив камня и статуи (см. упом. работу Ж. Перро). Так, состояние своеобразного “окаменения” в моменты подглядывания  испытывают практически все тургеневские герои-вуаёры, о чём будет речь ниже.

Из “основного” текста лица в поэтике Тургенева легко “прочитываются” эротические и магнетические свойства взгляда и необычные качества зрения тургеневских героев. Они обычно помечались целым рядом довольно распространенных в русской литературе маркеров. И, по-видимому, ближайшим предшественником Тургенева, обращавшим столь пристальное внимание на эти свойства глаз, вновь был М. Ю. Лермонтов. Так, в «Герое нашего времени», в повести «Тамань», есть недвусмысленная фраза: «На лице её не было никаких признаков безумия; напротив, её глаза с бойкой проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какой-то магнетической властью,и всякий раз как будто ждали вопроса. (...) Хотя в её косвенных взглядах я читал (курсив наш – И.Т.) что-то дикое и подозрительное, хотя в её улыбке было что-то неопределенное,  но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону, это причудливое создание немецкого воображения...» (Лермонтов, 1990, 505). Сила воздействия “магнетических” глаз иррациональна, Она не поддается никакому научному или медицинскому объяснению, и тем не менее этот мотив парадоксально живуч в литературе. Еще один пример из «Героя нашего времени» -из журнала Печорина: «Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее (княжну Мери – И. Т.) один из тех мутно-нежных взглядов (курсив наш -И.С.), которые так мало действуют на женщин» (Лермонтов, 1990, 516). Эта фраза любопытна тем, что Печорин, да и, по-видимому, сам Лермонтов знали, как  нужно смотреть на женщин, чтобы добиться их подчинения. Можно предположить,  что в начале 19 века, а может быть, и гораздо раньше, существовала своеобразная “технология” воздействующего взгляда, отражение чего мы наблюдаем в литературе5. На этой “технике” магнетизирования строятся или, по крайней мере, подчёркиваются писателем коммуникативные свойства взгляда. 

Зрение и взгляд завязывают и осуществляют чрезвычайно важные контакты между героями произведений писателя. На их основе у Тургенева строится немалая часть интриг и мотивов, особенно в так называемых “таинственных повестях”. Остановимся на двух – «Странной истории» и «Сон». Мы упоминали ситуацию из «Странной истории», в которой героя пригласили на спиритический сеанс, в действие которого он не особенно верил. После долгого сидения в пустой комнате, когда герой уже собирался подняться со стула и уйти, он вдруг заметил человека, «прислонившегося к двери». Затем происходит самое интересное: «Вошедший человек продолжал глядеть на меня, я также глядел на него и, странное дело! В одно и то же время я почувствовал нечто вроде страха и, словно по приказанию, немедленно принялся думать о моем старом гувернере» (VIII, 146). У вошедшего «глаза как будто расширялись, как будто приближались ко мне – и неловко становилось мне под их упорным, тяжелым, грозным взором; по временам эти глаза загорались зловещим внутренним огоньком; подобный огонек я замечал у борзой собаки, когда она “воззриться” в зайца, и, подобно борзой собаке, тот весь устремлялся взором вслед за моим, когда я … пробовал отвести глаза в сторону» (VIII, 147).

Заметим, какая своеобразная точность в описании ”поведения” глаз у обоих участников сеанса. Глаза Васеньки (спирита) втягивают взгляд рассказчика в свою орбиту, из которой он уже не может выйти. Происходит некое слипание взглядов и единое пространство видения. Пассивный участник происходящего – рассказчик – в этот момент передает и визуализирует глубинные, детские слои своей памяти таким образом, что ”материализованный” образ становится куда более отчетливым, чем просто проецируемый в сознание обычным припоминанием.  Затем  (помимо того, что все невероятно точные подробности видимого сообщает человек, находящийся в глубоком гипнотическом трансе) сюжет развертывает намеченную линию, и герой в действительности видит своего старого гувернера. А уже поздно вечером «ложась спать», он признается себе с той уверенностью в очевидности произошедшего, какую, наверное, испытывал бы и сам Тургенев, и немало его современников, в том, что «человек этот несомненно обладал значительной магнетической силой» (VIII, 148).

Здесь невозможно не процитировать один пассаж из книги Ж. Бодрийяра  «Соблазн». Вот какие невероятные свойства он приписывает взгляду и вообще человеческому глазу: «Прельщение глаз. Самое непосредственное, самое чистое. Здесь обходятся без слов – лишь взгляды скрещиваются как на поединке, мгновенно переплетаясь, незаметно для других, не прерывая их разговора: скромное обаяние оргазма в неподвижности и молчании. Спад интенсивности, как только сладкое напряжение взглядов разрешается в слова жесты и любви. Осязательность взглядов, в которых вся их виртуальная субстанция тел (их желания?) уплотняются в тончайшие мгновения, как в остроте стрелы – дуэль чувственная, сладострастная и в то же время бесплотная – совершеннейший рисунок умопомрачительного соблазна, с которым уже не сравнится никакое более плотское наслаждение. Эти глаза случайно оказались против вас, но вам кажется они глядят на вас уже вечность. Взгляды лишены смысла, такими нельзя обменяться со значением. Никакого желания здесь нет. Потому что желание не знает очарования, а эти глаза, эти непредвидимые видимости, овеяны им, и эти чары сплетены из чистых, вневременных знаков, обоюдоострых и лишённых глубины» (Бодрийяр Ж., Соблазн. 2000, 143).   

Магнетические свойства и сила их воздействия через взгляд в наибольшей степени сконцентрированы в повести «Сон», пожалуй, самом мистическом произведении Тургенева. Собственно, всё таинственное, весь комплекс мотивов в нём строится на магнетических способностях отца героя и на способности героя-рассказчика испытывать на себе их воздействие. Если завязка в рассказе начинается во сне героя, где он постоянно видит незнакомую фигуру и не догадывается, кто это на самом деле, то при встрече все указанные свойства «барона», как он рекомендует себя рассказчику, проявляются в полную силу: «Мне не нравилась улыбочка, с которой господин барон меня расспрашивал; не нравилось также выражение его глаз, когда он их словно вонзал (курсив наш -И.Т.) в меня…В них было что-то хищное и покровительственное…что-то жуткое. Этих глаз я во сне не видел» (IX, 107). На семантическом уровне глаза барона – оружие, сродни ножу или кинжалу («вонзал»), и этот мотив у Тургенева довольно частый, не случайно их воздействие –  вампирическое, смертоносное. Это замечается и в рассказе матери, который она невольно передает сыну в состоянии лихорадки: «…Где бы она ни была, она всюду видела его чёрные, злые глаза. Он с ней не познакомился и ни разу с ней не говорил, только все глядел на неё – так дерзко и странно (заметим диапазон влияния глаз барона: «всюду» -И.Т.). Все удовольствия столицы были отравлены его присутствием» (IX, 110).

Сюжетное действие и развязка, созданные Тургеневым в повести «Сон», построены на мотиве освобождения героя от магнетического воздействия своего загадочного отца – сначала через узнавание (по-своему психоаналитическое), а в конце – через смерть барона-отца. Начало повествования завязывается видением рассказчиком настойчиво повторяющегося сновидения. По степени отчетливости деталей, их запоминаемости, этот сон еженощно раскручивается в сознании героя чуть ли не с механической заданностью. Он статичен, и пассивное видение героя как бы следует по некой визуально выверенной канве. По сути, рассказчик – не более как зритель собственного сна. Сон ”смущает” его своей загадочностью, настойчивостью и непонятной связью с ”дневной” жизнью. На сознательном уровне герой не может найти ни малейшего соответствия этому сну в сфере жизненных впечатлений. Поэтому создается иллюзия, что этот сон  проецируется откуда-то извне, хотя герой в нём и видит себя. Приведем его целиком: «Мне казалось, что я иду по узкой, дурно вымощенной улице старинного города, между многоэтажными, каменными домами с остроконечными крышами.  Я отыскиваю дом своего отца, который не умер, но почему-то прячется от нас  и живет именно в одном из этих домов. И вот я вступаю в низкие, темные ворота, перехожу длинный двор, заваленный бревнами и досками, и проникаю, наконец, в маленькую комнату с двумя круглыми окнами (сколько мелких, почти кинематографических подробностей – И.Т.). Посредине стоит мой отец в шлафроке и курит трубку. Он нисколько не похож на моего настоящего отца: он высок ростом, худощав, черноволос, нос у него крючком, глаза угрюмые и пронзительные (тема, всплывающая позже, при встрече в действительности – И.Т.; курсив наш); на вид ему лет сорок. Он не доволен тем, что я его отыскал; я тоже нисколько не радуюсь нашему свиданию – и стою в недоумении (обычная позиция тургеневских визионёров; курсив наш – И.Т). Он слегка отворачивается. Начинает что-то бормотать и расхаживать взад и вперед небольшими шагами… Потом он понемногу  удаляется, не переставая бормотать и то и дело оглядываться назад, через плечо; комната расширяется и пропадает в тумане…» (IX, 103-104, курсив наш – И.Т).

Один из самых важных