Искусство

 

 

                                                     Николай Милешкин. Из книги «Жизнь удалась»

 

 

 

Выставка отпечатков со старой плёнки, честно исцарапанной временем, изъеденной и непреднамеренно украшенной его патиной, потёками реактива и огрехами экспозиции предлагает нам, зрителям, вариант экзистенциального путешествия по неуютным границам оптики судьбы.

 

 

Небольшая экспозиция юношеских фоторабот Николая Милешкина – проявление впечатлений, лежавших под спудом десятилетий и отобранных спустя много лет после того, как мгновение было остановлено щелчком затвора. Серия почти ахроматичная – желтоватый и синий вплетаются в аскетичную палитру благодаря всё той же «работе времени» и цветной фотопечати, её выявляющей. То, что виделось огрехом, обрело статус артефакта, подобного осколку жизни, отпечатанному в восприимчивой осадочной породе юры или триаса.

 

 

Выставка поднимает очень обширный «геологический» социальный и личный пласт, органически связанный с несколькими векторами рефлексий, начало которым было положено в 60-е годы, а продолжение следует по сей день. У каждого зрителя возникнут свои ассоциации с образами, сиюминутными и вневременными. Человеческая жизнь замирает в жёстких берегах социума и обезличенности города, она ищет выхода за пределы геометрии замороженных чувств, так говорят нам эти снимки, так свидетельствуют кинематографисты, музыканты и художники от Английской  и Итальянской Новой волны  и «Сурового стиля» до наших современников – Андрея Звягинцева, Натальи Кудряшовой, Анны Меликян; но в этой тускнеющей от усталости реальности есть место для замет на камнях, и такие надписи не могут быть длинными, как у поэтов Лианозовской школы, а в музыке предопределенность обыденности уступает не только взрывам и конвульсиям протеста, как в роке, но и тихому вздоху человека и дерева у Арво Пярта,  взгляду в небо из предрассветных сумерек у Антона Ровнера.

 

 

Художники всех видов искусства вслушиваются, напряжённо всматриваются, стараясь уловить тёплый взгляд, прикосновение любви, возглас радости… На снимках Николая можно найти отблеск такой надежды одиноких жителей холодного мира: добрый глаз послушного печальной доле коня, доверчивый взгляд собаки, стук открытого окна в панельной многоэтажке, монотонность которой нарушил маленький мальчик, а ещё песенка участников турклуба, зажмурившийся от яркого солнца взгляд упрямого гребца против течения…

 

 

 

Городским пейзажам время добавило хмурости и остранения: «депрессивные» вневременные урбанистические кадры с фронтально снятой блочной застройкой, расчерченная бетоном, чёрным асфальтом и белым снегом жизнь, в ячейках которой индивидуальность случайна, как мираж движения («Чертаново 2», «Чертаново 3»), а людская колготня городов снится дождю и ветру («Москва 1»), но угасающие деревеньки доверительно тулятся к косогору реки и шелесту сосен («Река Чусовая 2»).

 

 

 

В городском мире животные («Друг человека», «Москва 2», «Птичий рынок»), сопутствующие человеческой жизни и увиденные более пристальным взглядом, чем люди, кажутся подлиннее, чем тени прохожих. Сновидчески всплывают фрагменты реальности, доведённые до знака («Сочи», «Птичий рынок», «Чертаново 2»).

 

 

 

Такими кадрами можно было бы сопроводить «Ассу» Соловьёва, их легко представить себе в «Городском романсе» Тодоровского или за окном квартиры Оскара Рабина и Владимира Немухина.

 

 

 

На фотографиях Милешкина безликая городская среда и невозмутимая, плавная самость природы, параллельность существования людей и города нарушаются «чем случайней, тем вернее»: композиция проговаривается о переживаниях автора – вырваться можно только вверх, в воздух, но клетка заперта («Птичий рынок»), или уж вопреки закону гравитации («Ейск» – человек на вёслах похож на птицу, напрягающую крылья, реки не видно, но есть много неба).

 

 

Мне кажется, перед нами картины-состояния, и из их давности (или нынешнести?)  протянут электропровод к стихам Николая, не оптоволоконный, а именно электрический, сохраняющий острое напряжение под лаконичной обмоткой чёрно-белой оболочки. Это отзвук струны Пярта и траектория «Одиночества бегуна на длинную дистанцию», которая в стихах Милешкина находит разрешение, как в скульптурах Вадима Сидура, ценимого им мастера, выбравшего лаконизм брутальных, жестких материалов, обобщённых «рубленных» форм, вдруг мягко скругляющихся объятием, облекая земную тяжесть в невесомую громадность человеческой любви и безмолвной нежности. 

 

Только человеческая интонация может наполнить смыслом мир, представленный в «Чёрно-белом» – когда созерцатель, узнав под патиной времени свои одинокие следы, приветливо кивнёт в раствор фотокамеры.