Проза

(Рассказ для небольшого фильма)

– А какое это дерево? – спросила Ольга.

– Хурма.

– А это?

– Это мандарин.

– Точно?

– Да, – сказал Борис. – Точно мандарин.

– А вот это лавр, я знаю сама. Хочешь, сплету тебе роскошный лавровый венок?

– Нет, я пока не совершил ничего такого … Но надо предложить
Пехтереву. Ему, кажется, этого очень не хватает.

Они приглушённо засмеялись.

– Квартирная хозяйка уже предлагала насушить мне мешок лаврушки, –
сказала Ольга. – Хватит на пятилетку вперед.

– Просто она чувствует свою вину за плохую погоду. Третий день
дождь, не искупаешься, не позагораешь. Вот тебе и Понт
Эвксинский… А деньги-то за комнату мы платим исправно.

– И чем она может тут помочь? Позвать Мгангу? Разогнать тучи волшебной метлой?

– Все бабы ведьмы, давно известно…

Получив локтем в бок, Борис исправился:

– Имею в виду – старухи.

Дождь, словно подслушав разговор, ещё сильнеё стал бить в покатую
железную крышу столовой. По бетонированной тропинке сада
побежал извилистый ручей. Обедали уже больше часа, спешить
совершенно некуда. В комнате сидеть надоело.

По крыше ударило что-то твердое, словно с небес прилетела одинокая
здоровенная градина, шумно прокатилась и упала в сад.

– Хурма, – сказал Борис. – Незрелая хурма.

– А похоже на метеорит. И уже ведь не первый раз. Интересно, сколько
же плодов этой самой хурмы доживает до января?

– Не бойся, в январе купим, сколько надо, – сказал Борис.

Ольга промолчала.

– Если захочешь, – добавил он.

В крышу снова что-то ударило и с громом прокатилось вниз.

– Хур-мо-пад, – пробормотала Ольга и устало затянулась дымом. –
Господи, хоть бы на море сходить… может, дождь перестанет.

Борис встал, поднялся по лестнице в комнату на втором этаже и вскоре
вернулся с большим пляжным зонтом.

– Пошли.

Ещё издалека стало ясно, что на море волна. Ветра не было совсем, а
вот волна откуда-то была – не то чтобы слишком сильная,
вовсе не штормовая, но о купании на сегодня, да и завтра,
пожалуй, можно забыть. Валы появлялись метрах в ста от берега,
надвигались тяжело, вырастая из глубины, страшные в своём
неуклонном стремлении разрушать, и на высшей точке, пенясь,
падали в камни, словно сражённые пулей солдаты в атаке, которые
ещё не знают о том, что они убиты.

– Море бьет копытом, – сказал Борис.

Он воткнул зонтик в холодную гальку и присел под ним на корточки.

На пляже было пусто, только несколько мальчишек от нечего делать
кидали камнями в лениво качающийся на волнах буёк. Мелкий дождь
им был не страшен. Камни ложились рядом с буйком, который
продолжал неторопливо, словно посмеиваясь над мальчишками,
вздыматься и нырять.

Ольга, закутанная в легкий плащ, встала на большой прибрежный валун,
и к её ногам тут же поползла солёная морская пена.

– Не двигайся, – сказал Борис.

Он сделал несколько чёрно-белых снимков и несколько цветных.

– Ну как? – крикнула Ольга, оборачиваясь к нему. Море за её спиной,
как и сто тысяч лет назад, катило валы.

– Отлично. Очень здорово получилось. Мне кажется, это самые лучшие
из всех... здесь, конечно, нужен Пракситель… Хочешь
посмотреть?

– Да ладно, потом. Пришлешь мне по интернету.

Он стоял, сжимая в руках фотоаппарат, и смотрел на неё, щурясь от мелкого дождя.

– Как хочешь, – сказал он наконец.

Ольга влезла под зонт уже озябшая и раздраженная.

– Хочу домой. Что это за отдых? В комнате целый день сидеть? На что
смотреть? Даже телевизора нет. Благодарю покорно. И на
экскурсию не выберешься. Фу ты, господи! Лучше бы я никуда не
ездила совсем…

Борис поднял камень, прицелился в буек, но кидать не стал.

– Чего же поехала-то?

– А не знаю. Зря поехала. Я думала, мы с тобой встретимся, как
тогда… и все будет так же.

– Ну и что тебе не так?

– Ты мне не так. Море это не так. Всё мне не так.

– Да, заметно, – сказал он и опять прицелился в буек.

– Ты в этот раз какой-то скучный. Погода плохая. Соседи – идиоты…
Завтра уеду, если ничего не изменится.

– Что может измениться? Море? оно всегда гостеприимное… Только
погода, – сказал Борис. – Но погода для тебя – меньшее из зол.
Я-то не изменюсь, да и соседи вряд ли.

– Ну и очень плохо.

Борис сделал плавное движение рукой, как бы собираясь бросить
камень, но не бросил. И потом ещё раз повторил это движение.

– Ну, кидай уже, что ли!

Он улыбнулся Ольге одним ртом.

– Ты стала ядовита, как медуза. И всё время чего-то требуешь.
Развлекайте её, видите ли…

– Да, я – женщина, и меня нужно развлекать!

– Я ж тебя сколько раз вечером на дискотеку звал. Сама не хочешь.

– Смотреть на эти пьяные рожи?..

– Почему – пьяные рожи? Обычные отдыхающие люди…

– Благодарю покорно, – повторила Ольга.

– Можно поехать в аквапарк. А вообще, совсем не обязательно куда-то
ездить. Комната в нашем распоряжении. Давай вернёмся туда и
займёмся любимым делом, – сказал Борис, беря её за руку. – Я
помню тебя совсем другой…

Ольга вырвала руку и отвернулась:

– Спасибо, что-то сегодня не хочется.

Борис взглянул на неё неторопливо, спокойно. Он уже знал всё, что
будет дальше. Ничего не изменишь.

– Пойдём домой, – сказал он. – Пехтерев обещал сегодня прочитать новую главу.

– Опять слушать этот бред?

– Всё развлечение, – сказал Борис, вытаскивая зонтик из гальки.
Ольга осталась сидеть, обняв руками колени.

– Ты не идёшь?

Она взглянула на него снизу вверх с какой-то жалобной веселостью.

– Знаешь, я, наверное, замуж выхожу.

Борис медленно сложил зонт, убрал в сумку покрывало.

– Ты решила это только сейчас?

– Да.

– Хорошо.

– Что хорошо-то?

– А дело в том, что я тоже, наверное, женюсь.

– Не ври. Ты это только сейчас придумал. Даже не знаю зачем: или
чтобы отомстить, или чтобы мне не было больно с тобой
расставаться.

– Да тебе уже и не больно.

– Так ты врёшь насчет женитьбы?

– Женюсь, если она согласится.

– Что за женщина-то? – с ревнивым интересом спросила Ольга. – Красивая, молодая?

– Да просто женщина. Неважно. Я ведь у тебя не спрашиваю…

– А ты спроси, я отвечу.

– Зачем мне? Обойдусь.

Ольга резко встала и поморщилась от боли в отсиженных ногах.

– Ну вот и прекрасно. Всё выяснилось. Вечером я уезжаю. А сейчас
пойдем слушать Пехтерева.

– Пойдем.

Они неторопливо двинулись с пляжа. Отошли шагов двадцать, когда
Борис, что-то вспомнив, повернулся и, почти не глядя, бросил
камень. Со звонким щелчком он отскочил от твердой пластмассовой
поверхности буйка, и мальчишки восторженно завопили.

– Ишь ты, снайпер, – проворчала Ольга.

Пехтерев приехал на пару дней раньше.

Борис с чемоданом стоял в тени дома и ждал хозяйку, и тут из ванной
вышел какой-то человек в длинных и широких семейных трусах.

– Василий Иванович Пехтерев. Самобытный русский писатель, член
творческого союза, автор восьми книг прозы и трех поэтических
сборников! – представился он, пожимая руку Борису и испытующе
глядя ему прямо в глаза своей полуседой бородкой. Он был
невысок, толст, благостен на вид.

– Вот это да! – сказал Борис с неподдельным восхищением. Он даже
забыл представиться в ответ. – Самобытный русский писатель… Где
бы добыть ваши книжки?

– А я подарю, подарю! – радостно вскинулся Пехтерев и побежал к себе
в комнату, подтягивая трусы.

Оказалось, он привез две пачки своих книг, чтобы раздаривать направо
и налево. «Пусть народ знает Пехтерева! Его надо знать!»

Пока он бегал за книжками, Борис обнял Ольгу, возвращавшуюся с моря.
День был солнечный, великолепный, морской. Ольга повязала
на бедра легкое голубое парео и шла под широкополой
соломенной шляпой, слегка усталая и разомлевшая от солнца. Её
хотелось немедленно взять на руки, отнести в комнату и любить. Она
отдавалась бы безропотно и бессильно, и это только ещё
больше возбуждало бы его…

Он поцеловал Ольгу, взял её руку в свою.

– Ну, как ты?..

– Хорошо.

– Я скучал.

– Я тоже.

Он отступил на шаг, но руку её не выпустил.

– Ты ещё лучше, чем тогда.

Она улыбнулась.

– Ну и где твоя… наша комната? – поправился он.

– Там же, где и раньше.

– Отлично. Отлично.

Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Два года прошло… Снова
обнял. В это время появился Пехтерев с книжкой в руках. Обомлел
в отдалении. Несколько секунд смотрел на Ольгу и Бориса,
потом резко развернулся и ушёл.

Теперь он старался не здороваться с Борисом, прошмыгивал мимо него
по утрам на пляж – грузный бородатый гном с полотенцем на
плече – а если уж не было никакой возможности избежать встречи,
то бурчал себе под нос что-то невнятное.

– Он за мной ухаживал два дня, – тихо сказала Ольга.

– Ну, понятно, – усмехнулся Борис. – Ты, конечно, позволяла ему это.

– Я же женщина…

Так Борис и остался в неведении относительно произведений Пехтерева.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы совсем. Василий Иванович установил
традицию читать по вечерам вслух на кухне, когда отдыхающие
собирались ужинать. Так что волей-неволей, главу за главой,
они должны были внимать исполнению его новоизданного романа,
который назывался «Ширь родины моей». За две недели писатель
рассчитывал управиться. Посидев так пару вечеров, Борис
решился на крайний шаг: хотя квартирная хозяйка и была
недовольна, но ужинать он стал у себя в комнате.

Ольге произведение Пехтерева поначалу нравилось, и она ссорилась с Борисом.

– Ну почему ты не хочешь его послушать? Это же так интересно,
жизненно… быт провинциальных проституток… в конце концов, со
многими ли писателями ты был знаком в своей жизни, чтоб вот так
открыто пренебрегать им?

Борис валялся на кровати, скрестив обгорелые руки на груди и
улыбаясь в потолок. Он намазался кремом от ожогов, но знал, что
ночка будет беспокойная. Перележал сегодня на солнце.

– Вот я врач, но я же не заставляю его выслушивать все подробности
своих операций. Не рассказываю о том, что находится в
человеческих кишках или в желудке. А он рассказывает, да ещё и с
удовольствием. Патриот, прости Господи. Поёт вслух и ничего
вокруг не слышит, кроме себя, как глухарь ни току. Ширь моих
просторов, понимаешь…

– Ширь родины моей.

– Ну да, именно… Хоть бы вслух-то, при людях, постеснялся… тоже мне,
Гомер… ты вот скажи, откуда он это знает? Все эти
подробности? Не иначе, заказывает девочек постоянно. Борода седая, а
всё туда же…

Кстати, Ольга как-то на кухне обронила, что бороды ей не нравятся, в
них есть что-то невыносимо мерзкое. Пехтерев это случайно
услышал. На следующеё утро писатель появился без бороды,
странно изменившийся. Вместе с бородой куда-то исчезла и его
русскость, самобытность... Стал довольно нестарым ещё, гадким
мужичонкой. Прежними остались только его длинные семейные
трусы.

– Да он ради тебя готов на многое! – сказал изумлённый Борис.

Ольга подмигнула: да, я такая.

Ещё через пару вечеров и Ольге надоели литературные чтения. И хотя
Пехтерев настойчиво просил её остаться, она уходила, ссылаясь
на головную боль. В комнате ждал Борис. Они ложились в
постель и больше не теряли времени даром.

Поезд пришел по расписанию, ни минутой раньше, ни минутой позже.
Борис подсадил Ольгу, подал ей вещи. Его лицо всё это время – и
пока они шли на станцию, и пока ждали поезда – оставалось
почти бесстрастным.

– Ты как будто рад, что я уезжаю.

– Нет. Но у меня такое чувство, будто мы были женаты с тобой лет
пять, и не очень-то счастливо. А теперь вот развелись и
вздохнули с облегчением.

– Как хорошо, что этого не произошло в действительности!

– А мне жаль.

– Правда? Действительно жалеешь?

– Да. Но что это может изменить?..

Она замешкалась на ступеньке.

– На самом деле всё ещё можно изменить…

– Тогда не уезжай, – просто сказал он.

Она стояла наверху. Секунды шли. И вдруг поезд совершенно бесшумно
тронулся с места.

– Нет. Уже поздно! – крикнула Ольга, махнула рукой и пошла в своё купе.

– Вот так, дорогая, – вздохнул Борис. Он видел в плывущие мимо окна,
как Ольга идет по вагону, пронизывая его насквозь и
оставаясь при этом на одном месте. Она искоса взглянула на него,
снова махнула рукой: иди, иди, нечего стоять! Всё уже
кончилось…

Но он ещё долго стоял и смотрел, пока поезд весь не протянулся мимо
него и не скрылся за поворотом.

– Ширь родины моей, – пробормотал Борис.

– Эй, дорогой, купи пальму! – сказал ему в спину местный житель,
сидящий под пальмой и обмахивающийся небольшим деревянным
веером.

– Эту? – спросил Борис, кивнув на дерево.

– Нет, дорогой, чуть поменьше.

Пальмочки были рассажены у него по горшкам, как малые дети.

– Выбирай любую. Будет расти у тебя дома и напоминать о солнечном юге.

– А это мысль, – оживился Борис. – Только не сейчас. Буду уезжать –
куплю обязательно.

– Договорились, приходи…

Они познакомились здесь два года назад. Борис приехал один и снял
комнату на втором этаже, ту самую, из которой уехала сегодня
Ольга.

Сначала ему было здесь всё интересно, потому что он первый раз попал
на солнечный юг.

Он бродил пешком по посёлку, лежащему на горах, дивился местным
растениям, долго сидел у дороги и смотрел с высоты на море.
Близко к нему, впрочем, не особо стремился. Море было грязное.
Несколько раз в день он ходил на маленький местный рынок пить
пиво, вино или чачу. Он прекрасно знал, что и вино тут
ненастоящее, и чача бог знает какая, но послушно пил всё это,
отвечая широкой улыбкой на фальшивые улыбки торговцев. А на
пляже обязательно брал у разносчиков свежайшую чурчхелу,
беляши или сахарные кольца. И несколько раз съездил на какие-то
левые экскурсии.

Просто ему нравилось чувствовать себя колонизатором. Забытое
чувство, не посещавшее его уже лет двадцать, с тех самых пор, как
он отслужил в Венгрии.

Однажды он вернулся с моря и сразу направился в душ, чтобы смыть с
себя песок. Кабинка была за кухней. Легкий ветер трепал
пластиковую занавеску душевой и норовил откинуть её в сторону.
Впрочем, на это никто не обращал внимания – кабинка была
развёрнута в сторону соседнего дома, и видеть её могли лишь
обитатели чердака, где пока никто не жил.

Борис снял плавки, намылил голову и с закрытыми глазами стал
напевать-насвистывать развесёлую местную песенку, намертво
застрявшую в памяти: «Адлер-Сочи для меня – это райская земля, это
небо, это море, это солнце для тебя…» Теплая вода бежала по
его голове и спине. Когда он смыл пену и открыл глаза,
обнаружилось вдруг, что занавеску ветром закинуло за косяк, а на
балкончике того самого чердака стоит молодая женщина в
оранжевом купальнике, курит сигарету и с интересом разглядывает
Бориса. Женщина была с тёмными волосами, змеившимися по плечам
и спине, довольно стройная, только бедра у нее были слегка
тяжеловесные, и очень маленькая грудь. Псевдодревнегреческий
типаж, который ему всегда так нравился.

– Что это за песня? – спросила она. – Я такой не слышала.

– Услышите ещё, – сказал Борис, поправляя занавеску. – На всех
дискотеках черноморского побережья Кавказа. Успеет надоесть.
Замучает. Я уже несколько дней не могу от неё избавиться. Сидит
в голове, хоть ты что.

– Интересно, – сказала женщина. – Хотелось бы послушать. Составите
мне компанию на дискотеке?

– Да я своё оттанцевал… к тому же мы пока незнакомы, и вряд ли я
могу давать такие обещания. Здесь каждый сам за себя.

– Ну, – сказала женщина, – я о вас уже многое узнала. И зовут меня Ольга.

– Очень приятно, – сказал он, выбираясь из кабинки. – Борис.

– А в плавках вы тоже неплохо смотритесь.

– Они придали мне какое-то иное качество?

– Точно не знаю. Сейчас, по крайней мере, с вами можно разговаривать
серьезно. А абсолютно голый человек смешон.

– Давайте вы снимете свой купальник, – сказал Борис, – и я подумаю
над этим утверждением.

– Надо мной и так все смеются. Мы не будем никуда спешить, – сказала Ольга.

Ещё в этот раз здесь жила Ксень Лексевна, старушка лет 65,
маленькая, смуглая, твердая, как лесной орешек, абсолютно здоровая и
радостная. Кто она была в неморской жизни, чем занималась,
откуда брала деньги – этого ничего не было известно. Сама о
себе она говорила так: «Я всю жизнь работаю
ангелом-хранителем!» Один глаз у неё был стеклянный, вставной, и чаще всего
она ходила в тёмных очках, но иногда для разнообразия
надевала черную пиратскую повязку. Это как-то было связано с
перепадами её настроения: хорошее настроение – очки, плохое –
повязка. Она приехала на целое лето. Поднималась рано утром,
делала зарядку в саду, среди зеленых лавров: махала руками,
ногами, с хрустом вертела шеей. Совершала резкие, четкие
движения каратиста, что совсем не вязалось с ее возрастом и полом.
Потом шла в душ, чистила зубы и лишь после этого закуривала
первую сигарету. И продолжала дымить весь день, без
перерывов. Она вовсе не была поклонником здорового образа жизни. На
кухне приставала ко всем с вечным предложением выпить.
Большинство её рассказов из жизни сводились к тому, как, с кем и
сколько она пила, и какие происходили при этом истории. «А
какое тут вино прекрасное!» Квартирная хозяйка ругалась и
убеждала Ксень Лексевну не покупать на рынке ничего, но
бесполезно. Та уходила на море, прихватив с собой полуторалитровую
пластиковую бутылку с разливным вином, преспокойно загорала
на пляже топлесс. Фигура у неё была точёная. Ближе к вечеру
старушка обычно бывала уже здорово навеселе и немало крови
портила Пехтереву своими комментариями, когда он читал
очередную главу романа.

– Ну что ты мне рассказываешь такую чушь? Да разве в жизни бывает,
как ты тут пишешь, Пехтерев? Ты жизни-то не видал, не знаешь
совсем. Вот ты пишешь, что двое бандитов целых полдня копают
могилу, а почва, сам же перед этим упомянул, песчаная. Ты
хоть какое-нибудь представление имеешь об этом, писатель? Да
они бы за полчаса управились.

– Ксения Алексеевна, вы у нас что, литературовед, критик? Фурия
какая-то, гарпия, честное слово. Ну, помолчите же, ради Бога,
посидите спокойно. Иначе я больше не позволю вам
присутствовать на чтениях…

– А кто спрашивает твоего позволения, Пехтерев? – грубо обрывала его
фурия. – Кухня общая, я имею право здесь сидеть, не хочешь
– не читай. И вообще, чем слушать такую ерунду, ребята,
лучше бы взяли и выпили вина!

Иногда с ней соглашались и пили вино, испросив всё-таки разрешения у
Пехтерева. Тот, фыркая, удалялся в свою комнату. Было по
его виду совершенно ясно, что больше никогда, никогда… но
следующим вечером раньше всех он приходил на кухню с книжкой и
нетерпеливо ждал слушателей.

К Борису и Ольге Ксень Лексевна сразу почувствовала какую-то
трепетную нежность, разговаривала с ними ласково, будто с малыми
детьми. «Какие же вы красивые, ребятки! Какие молодые! Как вы
любите друг друга! Так и надо! Молодцы!» Ольга часто
беседовала с ней о чём-то. При появлении Бориса женщины замолкали
или просто меняли тему разговора. Из этого Борис сделал
вывод, что говорили о нём.

– Забавная старушка, – сказала как-то Ольга, лежа в кровати после
обеда, – милая… Она могла бы быть моей старшей сестрой. Лет
так на тридцать помоложе…

– Не знаю, – сказал Борис. – По-моему, жизнь у неё была не сахар.
Скорее всего, она служила следователем где-нибудь в военной
прокуратуре. А может, и чего похуже. Легко могу представить её
в подвале с пистолетом, приставленным к чьему-то затылку…
Сейчас замаливает грехи и наверстывает упущенное время.
Страшусь я этой старушки, честное слово…

Ольга сначала онемела, а потом тихо проорала Борису в лицо:

– Знаешь, милый, с таким на