Литературная критика

Двусмысленность пустыни.

О прозе Джона Максвелла Кутзее.

Джон Максвелл Кутзее – писатель то ли отстающий от нашего времени,
то ли его опережающий. Он словно бы живет не в пространственном,
а во временном отдалении от современной Европы. И его постоянные
странствия во времени, попытки обживать ту или иную эпоху говорят
о «неукорененности» в той эпохе, которую мы привычно называем
«современностью». Двадцатое столетие – это, по Кутзее, «железный
век», это «время, выкопанное из прошлого, восставшее из земли,
время-ублюдок, время-урод» _ ². «Как долго, как долго еще ждать,
– восклицает героиня Кутзее,– пока вернутся, следуя круговороту,
более мягкие эпохи: век глины, век земли?» _ ³. Но вернется ли эпоха?
Ведь «у нас нет общего представления о будущем. Наша коллективная
творческая энергия вся пошла на созидание прошлого. В сравнении
с нашей версией прошлого представление о будущем также схематично
и бесцветно, как наши представления о рае. Да и об аде тоже». _ ⁴
Грядущее туманно, и оттого современность становится еще неуютнее.

Его тексты наполнены затаенной, сдержанной яростью, которая лишь
изредка прорывается ослепительными вспышками – провоцирующими
образами, резкими эпитетами, отталкивающе грубыми метафорами,
черной иронией и презрительными интонациями. Но прежде всего эта
глубинная ярость проявляется в напряженном динамизме сюжета, в
беспощадной авторской интонации, которая несовместима с лукавством
и умолчанием. От затаенной ярости никуда не деться, ведь Кутзее,
по собственным его словам, пишет в стиле «реализма средней степени
тяжести» _ ⁵. Романы Кутзее насыщены событиями, сюжет в них, как
правило, динамичен, но все равно остается ощущение остановившегося
времени. Это словно бег на месте – движение в вакууме, в пустоте
(пустыне).

Джона Максвелла Кутзее давно окружает репутация писателя-интроверта,
замкнутого, избегающего публичности, вообще человека, очень похожего
на героя собственных произведений – Робинзона, духовно отдалившегося
от окружающего мира. Кутзее появился на свет в 1940 году в городе
Уорсестер близ Кейптауна в семье потомков голландских переселенцев.
Возможно, в своей первой, опубликованной в 1974 году книге «Сумеречная
земля» Кутзее описал своего пришедшего на африканскую землю предка,
который в жестокой борьбе защищает право жить на «черном континенте».
После окончания Кейптаунского университета Кутзее сначала работает
в Англии, а затем переезжает в США, где в 1969 году в Университете
Техаса состоялась защита его диссертации, посвященной творчеству
Беккета. В 1971 году писатель вернулся в Африку и начал работать
профессором английской литературы в Кейптаунском университете.
Помимо активной литературной деятельности, Джон Максвелл Кутзее
сделал вполне успешную академическую карьеру. Он дважды получал
Букеровскую премию, сначала за «Жизнь и время Михаэла К.», а затем
за роман «Бесчестье». В 2003 году Кутзее была присуждена Нобелевская
премия по литературе. «Романы Кутзее характеризуются прекрасной
композицией, напряженными диалогами и блистательной аналитикой.
В то же самое время он подвергает все сомнению, подвергает беспощадной
критике жестокий рационализм и искусственную мораль западной цивилизации»,
– отмечали члены Нобелевского комитета, обосновывая свой выбор.
На склоне лет Кутзее покинул многострадальную землю Южной Африки,
которой посвятил большинство своих романов, и получил гражданство
Австралии. Самой своей судьбой Кутзее убедительно доказал мысль
о том, что одного «центра мира» на планете не существует, а между
цивилизацией и варварством стерлись все границы. Ведь если и есть
на свете хоть одна по-настоящему общечеловеческая ценность, то
имя ей – самобытность.

В рабстве у пустыни

Даже при беглом знакомстве с творчеством Кутзее можно убедиться,
что довольно часто писатель прибегает к литературным параллелям
и скрытым цитатам. Объяснение этому содержится в его романе «Элизабет
Костелло», где главная героиня-писательница говорит: «Когда тебе
попадается книга, изобилующая жизненным материалом и наблюдениями,
а в конце оказывается, что не все это богатство реализовано, то
невольно возникает желание подобрать остатки и сотворить из этого
нечто свое…» _ ⁶. И чем крупнее перед нами писатель, тем богаче и
подобранные «остатки». Кутзее не дописывает Федора Достоевского,
Даниеля Дефо или Дино Буццати, а обращается к тем вечным вопросам,
которые стали ключевыми в творчестве этих писателей. Отсюда и
возникают узнаваемые литературные образы, словно бы «заархивированные»
в памяти каждого из нас. Когда Грэм Грин в «Монсеньоре Кихоте»
описывал «литературных потомков» хитроумного идальго и его оруженосца,
он использовал тот же прием – это не «дополнение» к классическим
сюжетам, а создание совершенно новых персонажей, которые живут
в иных обстоятельствах и порой уже в ином времени. По «наследству»
передается прежде всего идея, воплощенная в герое. Все мы больше
или меньше похожи на своих предков, но у нас – своя жизнь, мы
никого не повторяем в своем земном пути. Похожесть не означает
вторичность. Как сказал Кутзее в своей речи на вручении Нобелевской
премии, «в мире и есть-то всего лишь горстка настоящих сюжетов» _ ⁷, поэтому и не удивительны повторения.

Кутзее, как правило, не стремится к декларированию своей философии,
он «растворяет» ее в образах, сюжетах, характерах. «У меня нет
стремления доказать какие-то идеи. Я лишь тот, кто стремится к
свободе» _ ⁸, – подчеркивает писатель. Таким же «растворенным» иной
раз оказывается и время действия – непроявленным и смутным, это
время забытой Богом имперской провинции. Между варварством и цивилизацией
пролегли столетия, но для Кутзее важен эффект «машины времени»,
когда встречаются не просто два человека, а две эпохи всемирной
истории – европеец и дикарь, голландец разговаривает с бушменом,
как Робинзон Крузо с Пятницей. Такая встреча словно бы отменяет
наши представления о времени и хронологии. Африканская земля в
романах Кутзее – необжитый уголок вселенной, где место насекомым
и зверью, но не человеку. Или, может быть, эта земля и предназначена
для того, чтобы тут разыгралась трагедия вырождения человеческого
рода. Человек возвращается в пустыню, словно к младенческой колыбели,
принявшей его тысячелетия назад. Пьер Тейяр де Шарден писал, что
в этот мир «человек вошел бесшумно» _ ⁹. Он был еще нем, и мир вокруг
него оставался бессловесным. Пустыня предназначена лишь для жизни,
«не обремененной словами» _ ¹⁰, а без слова нет и цивилизации. В пустыне
всегда царит такое же безмолвие, какое сопровождало приход человека
на планету. Символично, что у героя Кутзее кейптаунского садовника
Михаэла К., который добровольно уходит жить на заброшенную ферму,
от рождения изуродован рот. Из-за увечья ему трудно говорить.
Для Кутзее уродливый рот Михаэла К. становится метафорой бессловесности,
вечной немоты «черного континента».

Кутзее пытается понять психологию рабства, постигнуть такие законы
сознания, которые запрещают говорить слово «нет». Он проводит
жесткую грань между поведением раба и сознательным смирением.
Рабская покорность унижает, а сознательное смирение – это духовное
восхождение, нравственный труд человека над самим собой. Это совершенно
разные состояния, ведь раб мечтает о бунте, о непокорности, а
смиренный человек делает свой морально-нравственный выбор и живет
в согласии с совестью. Не всякий угнетенный человек может считаться
рабом. Преодоление рабства – это порой не освобождение от него,
а ломка личности, потому что невозможно разобрать душу человека
на части, а затем собрать все воедино, исключив лишь один элемент
– рабство. Целостность не будет восстановлена, поэтому «человек,
рожденный в рабстве, рожден для рабства» _ ¹¹ – как Пятница из романа
Кутзее «Мистер Фо». Все попытки сделать из варвара цивилизованного
человека обречены на провал. Чернокожий слуга в романе «В сердце
страны», изнасиловав свою госпожу, не преодолел своего рабства,
а утвердился в нем. Насильник в плену у своей жертвы. Также и
чернокожие бандиты в романе «Бесчестье» не просто насилуют белую
хозяйку фермы, а творят своего рода акт порабощения, они жаждут
превратить белую женщину в рабыню чернокожих мужчин, отомстить
за свое многолетнее рабство. Растлители словно бы передают рабство,
как венерическую болезнь, половым путем, в отместку за боль апартеида
заражают рабством свободного человека, который отныне будет жить
в унижении, страдать и терять силы. Свобода – трудно определяемое
понятие, явление, как правило, неформулируемое, но «когда мы сталкиваемся
с несвободой, мы ее узнаем» _ ¹². Несвобода приходит, как насилие,
бесчестье, жестокость и боль.

Главный герой романа «В ожидании варваров» мечтает о том, чтобы
«варвары восстали и преподали нам хороший урок, который научит
нас уважать их» _ ¹³. И в конце романа судья, проживший тридцать лет
на границе империи, делает свой выбор – он отказывается от цивилизованности
и начинает вести жизнь, близкую к варварству. Так он примиряется
со своей совестью, ибо быть цивилизованным человеком – для него
постыдно. Вообще сюжетная ситуация романа «В ожидании варваров»
напоминает о таком ярком литературном феномене итальянского неореализма
как роман «Татарская пустыня» Дино Буццати, который описал стоящую
на границе с безжизненной пустыней крепость Бастиани, чей гарнизон
из года в год ждет нашествия остатков какого-то «древнего войска» _ ¹⁴. Приехавший в крепость молодой офицер Дрого поражен тем, что
огромный гарнизон крепости охраняет перевал, через который никто
никогда не пытался ворваться со стороны пустыни, потому эта граница
и называется «мертвой»…И у Кутзее, и у Буццати изображена не просто
граница, а мистическая грань, отделяющая привычный мир от таинственного,
цивилизацию от варварства, «своих» от «чужих». По эту сторону
границы – регулярная армия, а по ту – никому не ведомое «древнее
войско», о существовании которого свидетельствуют старинные карты.
Как говорит один из офицеров, сначала мысль о войске из пустыни
«казалась глупостью, а потом все поверили, во всяком случае, многие» _ ¹⁵. У каждого из служащих в крепости солдат и офицеров есть своя
воображаемая, трансцендентная пустыня. Представления о ней разнятся,
но едины в одном – в понимании пустыни как территории врага. Либо
пустыня будет завоевана и обжита цивилизацией, либо варвары разгромят
и уничтожат все на своем пути. Но даже если таинственные аборигены
будут разгромлены, пустыня не станет своей территорией для захватчиков,
в сознании которых сформируется тусклая и плоская «колониальная
философия», лишенная памяти о прошлом. А прошлое навсегда останется
чужим, иноязычным. Уже сама близость пустыни привносит в отношения
людей нечто удивительное, они начинают сознавать хрупкость устоявшихся
привычек и взглядов на мир. Когда городской судья в романе Кутзее
рискнул перейти эту грань, то из своего путешествия он возвращается
изгоем. К нему относятся, как к прокаженному, ведь он побывал
в ином мире. Солдаты Империи слишком поздно поняли, как тяжело
воевать с варварами в пустыне. «Мы дохли с голоду в пустыне!–
рассказывал один из уцелевших,– Хоть бы кто предупредил, как все
будет! Они с нами не воевали – просто завели в пустыню, а сами
исчезли! […] Они заманивали нас все глубже и глубже, мы никак
не могли их догнать. Они ловили тех, кто отставал, по ночам срезали
привязь и разгоняли наших лошадей, а на открытый бой не вышли
ни разу!» _ ¹⁶. Подобно Дино Буццати, Кутзее увидел мистическое содержание
в тусклой повседневной жизни приграничного поселения, эта жизнь
аномальна и абсурдна, а каждый ее миг наполнен предощущением приближающейся
со стороны пустыни трагедии. Нашествия инфернальных полчищ можно
ожидать годами. Немаловажно, что «Татарскую пустыню» Буццати с
романами Кутзее объединяет проблема внутреннего рабства, противостояния
личности и социальной системы, подавления человеческой свободы.

Метафоры одиночества

Затронутые во многих романах Кутзее проблемы одиночества и пустыни
получили наиболее отчетливое выражение в «Мистере Фо», где писатель
обращается к хрестоматийному сюжету «Приключений Робинзона Крузо»
Даниеля Дефо. Свою речь на вручении Нобелевской премии в 2003
году Кутзее также посвятил Робинзону. Многим это показалось странным,
а между тем через знаменитую историю отшельника и покорителя природы
Робинзона Джон Максвелл Кутзее донес до читателей свою основную
философскую концепцию. «Приключения Робинзона Крузе» Дефо – это,
наверное, самая главная в мировой литературе книга, посвященная
возвращению в первобытность. Смысл жизни Робинзона на необитаемом
острове состоит только лишь в возможности вернуться назад, в общество
людей, а без этого «счастливого финала» годы отшельничества оказались
бы напрасными. Сама по себе жизнь на необитаемом острове не имеет
смысла. Робинзон Даниеля Дефо – буржуа-пуританин, человек, который
относится к природе с практической точки зрения, она для него
– фабрика, производящая необходимые для жизни продукты. Оказавшись
на острове, моряк из Йорка занимается покорением дикой природы,
распространяя опыт цивилизации на неосвоенные человеком земли.
Пустыня побеждена человеческим трудолюбием, знанием и умением.
Пафос книги Дефо в том, что удел природы – быть покоренной человеком.
Робинзон – европейский цивилизатор, а для дикаря Пятницы он становится
не только хозяином, но и проповедником вестернизации.

Кутзее ломает дискурс Дефо, применяя фабульную схему к совершенно
другому материалу, в котором сюжет «Приключений Робинзона Крузо»
звучит, как отдаленное эхо. Прежде всего, Кутзее привносит в известную
фабулу Дефо сексуальную составляющую – выброшенная на берег необитаемого
острова Сьюзэн Бартон становится любовницей живущего в лачуге
Робинзона, а затем, уже вернувшись в цивилизацию, она попадает
в постель будущего автора романа – мистера Фо. Кутзее использует
своеобразный прием – сначала подлинная история, а затем ее литературная
версия, сначала реальный островитянин Крузо, а потом «цитатный»
персонаж. Так жизнь переплавляется в литературу. На самом деле,
утверждает Кутзее, история моряка из Йорка – это история, рассказанная
женщиной, миссис Крузе. Спасенный с острова, Крузо умирает, подобно
рыбе, выброшенной на сушу. Он вернулся в варварство, живя на острове,
и к иной жизни уже не способен. Робинзон – человек, перешедший
границу между цивилизацией и варварством, между городом и пустыней.
А из «естественного» состояния назад пути нет. Кутзее своим романом
разрушает утопию Даниеля Дефо, который изобразил достаточно свободное
перемещение человека сначала из цивилизации в варварство, а затем
наоборот. Если Дефо рассказывал о победе Робинзона, то Кутзее
изображает его поражение. Может быть, Даниель Дефо согрешил против
исторической справедливости, и главной героиней романа ему следовало
сделать именно миссис Крузо. Оказавшись в компании чернокожего
аборигена Пятницы, миссис Крузо могла зачать ребенка, который
впоследствии и вернулся бы в Европу, олицетворяя собой смешение
наций, союз цивилизации и варварства. Этот ребенок символически
уравнял бы в правах европейцев и чернокожих и, возможно, заставил
бы по-иному посмотреть на проблему развивающейся колонизации заокеанских
земель. Своим знаменитым романом-утопией Даниель Дефо воспел цивилизаторскую
миссию Европы, доказал мудрость и благородство белолицых пришельцев,
создал идеологическую почву для укрепления неравенства белых и
черных, поэтому мы с полным основанием можем назвать Дефо одним
из вдохновителей политики апартеида.

Остров на протяжении нескольких столетий остается одним из наиболее
востребованных в литературе топосов – со времен Даниеля Дефо до
нашего современника Умберто Эко. Не случайно, что Томас Мор разместил
свое идеальное государство на острове, то есть в условиях, наиболее
подходящих для эксперимента, в естественно-природной лаборатории.
На долгие годы для романистов остров стал местом подвига, героических
деяний, проявления силы духа, выносливости и изобретательности.
Остров – идеальная среда и для философского трактата, и для приключенческого
романа. С течением времени история Робинзона превратилась в робинзонаду,
которая была уже не просто литературным сюжетом, а жизненной философией.
На закате ХVIII века во многом под влиянием Руссо получило распространение
идеологическое течение, изучавшее и воспевавшее «естественного»
человека, каким представлялся простодушный островитянин Даниеля
Дефо. Логика робинзонады была довольно проста: люди могут начать
все сначала, вновь пройти путь от сотворения мира, избежав всех
искушений и ошибок, которые подстерегают цивилизованного человека.
В Европе и Америке ХIХ века целые семейства добровольно становились
«робинзонами», уходя из цивилизации _ ¹⁷. Они пытались найти альтернативу
европейской истории, иной «естественный» уклад жизни, моделью
которого им казался остров Робинзона. Так и американский философ
Генри Торо, доказывая, что человек может довольствоваться лишь
самым необходимым, уходит жить в построенную своими руками хижину
на берегу Уолденского озера неподалеку от Конкорда. Совершенно
очевидно влияние «робинзонады» и на толстовство, тем более, что
хорошо известны и увлечение юного Льва Толстого книгой Даниеля
Дефо, и его игры в Робинзона, не забытые, видимо, и в зрелом возрасте.
Если для современников Руссо жизнь островитянина Крузо была метафорой
«естественности», простоты и мирного труда, то в ХХ веке остров
Робинзона уже символизирует экзистенциальное одиночество, и не
случайно Мишель Уэльбек дает своему знаменитому роману название,
привязанное к топосу непоправимого и вечного одиночества – «Возможность
острова». Может быть, именно к робинзоновскому упрощению призывает
Элизабет Костелло инвалида Пола в романе Кутзее «Медленный человек»:
если тебе в тягость пустыня большого города, то найди себе остров.
Каждый человек имеет право на свой остров в океане жизни.

Для Робинзона Даниеля Дефо необитаемый остров был той средой,
которую успешно преобразует созидательная энергия человека. Уильям
Голдинг, помещая героев своего романа «Повелитель мух» в условия
дикой природы, изучал, как люди превращаются в хищников. Голдинг
пришел к заключению, что человек остается человеком до тех пор,
пока живет в цивилизации, а вне ее европеец Робинзон довольно
быстро становится совершенно неотличим от дикаря Пятницы. Моряк
из Йорка, по логике создателя «Повелителя мух», должен был не
просвещать Пятницу, не пытаться привить ему навыки цивилизованного
человека, а попросту убить и сожрать несчастного островитянина.
«Североевропейский распорядок» _ ¹⁸ жизни мгновенно ломается при соприкосновении
со стихией необитаемого острова, и наступает момент, когда цивилизация
уже не «удерживает за руку» _ ¹⁹. Путь в варварство короток, предостерегает
Уильям Голдинг. Не только короток, но и необратим, дополняет Голдинга
Кутзее.

Африканская пустыня и остров Робинзона Крузо – две метафоры человеческого
одиночества. В романе Кутзее «Жизнь и время Михаэла К.» главный
герой – садовник из Кейптауна, отверженный людьми, уходит от цивилизации
после смерти матери – единственного близкого человека, становится
добровольным Робинзоном, и его внутреннее одиночество, с которым
он жил среди людей в большом городе, превращается в одиночество
отшельника. Из пустыни он словно бы попадает на необитаемый остров.
Русский философ Лев Шестов однажды заметил, что одинокие Робинзоны,
как правило, живут «в самых многомиллионных городах», для них
«люди обратились в далекое воспоминание» _ ²⁰. Михаэл К. – один из
таких отшельников. Михаэл уходит из мира не потому, что этого
требует его жизненная философ