Проза

Начало

Продолжение

Холод

Семиклассники с ржанием и гиканьем завалились в кабинет истории
и замерли. Учитель сидел на рабочем месте, казалось бы все как
обычно, кроме того обстоятельства, что сидел он в валенках, пальто
и меховой шапке. Да, на улице зима, мороз –35С, но ведь
в классе тепло. Странно.

Школьники поздоровались с преподавателем и неспешно расселись
по местам. Готов, не снимая варежки, тер очки и, с нейтральным
настроением, говорил стандартные фразы:

– Здравствуйте, здравствуйте, садитесь быстрей. Ну что там, на
Камчатке, понимаешь, урок начался или что? Третий ряд, вам особое
надо?

Ученики меж собой шушукались:

– Че этот вальтанутый пальто нацепил, тепло же в классе?..

– Уж и не знает, как бы еще…

– Он, наверно, под Деда Мороза косит.

– Идиот, что еще сказать…

Готов запел, исказив голос на манер оперного:

– Выучили ли детишки даты. Кто не выучил – руку подними и и и.

Готов встал, прошел к задним партам, зажал нос и произвел имитацию
дублирующего голоса на старых контрабандных видеофильмах:

– Кто не выучил урок, я тому по морде щелк.

7 «А» рассмеялся. Самый словоохотливый мальчуган так же зажал
нос и спросил, но немного не рассчитал момент:

– А если я не выучил, что тогда?

– Осел ты тогда, – рявкнул Готов, – разговаривать, Кудымов, смотрю
много стал. Не пора ли тебе язычок укоротить.

Парнишка притих, а Готов неожиданно сменил гнев на милость:

– Не боись, Кудымов, не трону. Сейчас к доске пойдешь, готовься.
Что-то жарковато стало. А, дети?

Ученики поддержали, намекая учителю, что пальтишко пора снять:

– Конечно тепло.

– Жарища.

Готов встал у окна и издевательски предложил:

– Я тогда, пожалуй, проветрю. Не возражаете?

Многослойно наклеенные на щели рамы полоски бумаги упали на пол.
В класс ворвался поток морозного воздуха, образовывая клубящийся
пар.

– Кудымов, к доске, – приказал учитель и на всякий случай закрыл
дверь на ключ. Я буду диктовать события, а ты пиши даты… Дурочка
не корчи из себя, знаешь прекрасно, где мел лежит. Говорить буду
быстро, успевай.

Ученик приготовился.

– Битва на озере Байкал, полет обезьян на Луну, день независимости
государства Чукотского, мой день рождения, битва, петербургское
чаепитие, сражение, битва, сколько стоила водка в 1756 году, Микки-Маус,
молюсь и верю, битва. Написал?

– Нет, – засмеялся ученик. – А при чем здесь Микки-Маус?

– Садись на место, деградант, – снисходительно сказал учитель.
– Что там за смешки постоянно?

В классе очень быстро стало прохладно.

– Закройте, пожалуйста, окно, – попросили девочки.

Молчание.

– Нам холодно! – настойчиво поддержали мальчики.

Готов сильно удивился и, от удивления, у него даже отвисла челюсть.

– Что? Холодно? Мне нисколько не холодно.

– Так вы в пальто! – хором закричали дети.

– Причем тут пальто, какое это имеет значение? Пишите давайте.

– А что писать? – спросил Брагин.

Учитель поежился и сунул руки в карманы пальто:

– Откуда я знаю, что писать, всегда есть что писать. А если у
тебя серое вещество в сжиженном состоянии, то я в этом не виноват.

– У меня пальцы замерзли, я писать не могу, – проныл Ромашкин.

– Ты мужик или баба? Отставить разговорчики!

Борясь с холодом посредством напряжения мышц и растирания ладоней,
класс шептался:

– Козел, вообще уже чиканулся.

– Он нас что, заморозить захотел?

– Блин, я дубею уже. Сколько до конца урока?

– 25…

– На фиг, замерзнем сто пудов.

– Надо все директору рассказать.

– Да, чихать директору на нас, он вечно с похмелья болеет…

– Интересно, Готова уволят когда-нибудь, или мы до конца школы
будем видеть эту рожу?

– По радио сказали минус тридцать пять мороза.

– А у меня тридцать семь на термометре.

– Выброси его…

Утреннее солнце за окном еще не взошло, но это не помешало Готову
торжественно прочесть:

                    Мороз и солнце – день чудесный
                    М м м, м м м и так далее.

Холод становился все невыносимей. Неожиданно учитель сжалился:

– Я думаю, помещение уже достаточно проветрилось, можно закрыть
окно.

В дверь постучались и подергали. Готов открыл. Завуч Сафронова
протиснулась в класс и непонимающе оглядела Готова:

– Рудольф Вениаминович, почему вы в верхней одежде?

– Прохладно.

– Да, действительно, не жарко у вас…

– Батареи не греют, засорились, наверное. На третьем этаже нужно
воздух спускать.

Сафронова сочувствующе взглянула на детей:

– Ребята, физики у вас сегодня не будет, Архип Африканович на
больничном.

Разговор по телефону

Зазвонил телефон. Готов взял трубку и, четко проговаривая каждое
слово, ответил:

– Третий ядерный отсек. Дождитесь сигнала и оставьте сообщение.

– Ой, не туда попала, – сказал женский голос, и связь оборвалась.

Спустя полминуты телефон зазвонил снова.

– Алле, – томно сказал в трубку учитель. – Квартира академика
Готова. С кем имею честь?

– Але, – женщина на другом конце провода явно стеснялась. – Это
ваше объявление в газете?

– Какое из трех, о продаже комода или о покупке учебника по сопротивлению
материалов?

– Нет… вот… требуется домработница… от 18 до 25 лет. Интим исключен.
Вы?

– Ах, да, – вспомнил Готов, – подавал, было дело. Видите ли, у
меня много работы. Живу один. Заниматься хозяйством совершенно
некогда. А вам, простите, сколько лет?

– 26…

– Ну у у голубушка, вы же знаете лимит: с 18 по 25… хотя, может
быть, это не принципиально.

– Мне 26 недавно исполнилось. А выгляжу я лет на двадцать не больше.

– Послушайте, девочка моя, – нежно сказал Готов, – мне совершенно
безразлично, как вы выглядите. Я старый академик, а не какой-нибудь
извращенец. К тому же, импотент.

– Хм, – застенчиво хихикнула девушка.

– В этом нет ничего смешного, – бодро заверил Готов. – Это моя
основная головная боль и трагедия. Но что ж поделаешь, годы берут
свое. Как говорится, мои года – мое богатство. А, что вы, собственно,
умеете делать?

–…много чего. Стирать, готовить, делать уборку…

– Этого, милочка, не достаточно. Если вы всерьез намерены у меня
работать, придется научиться другим вещам, которые на первый взгляд
могут показаться странными или даже из ряда вон. Ежедневно проводить
дезинфекцию санузла; ставить уколы, извините за подробности, в
мягкое место и растирать меня на ночь оливковым маслом…

– А ско…

– Не перебивайте меня, юная леди, – возмутился Готов, – ведите
себя достойно. Та а а ак, на чем я остановился?.. Приходить будете
два раза в день, утром и вечером. И чтоб никакой косметики на
лице. Не люблю. Вас это устраивает?

– Да, но…

– Никаких «но»… Предупреждаю: сразу платить мне вам нечем. Если
согласны, можете приступать с завтрашнего дня.

– Да пошел ты старый козел, – с отвращением фыркнула девушка и
отключилась.

Аккуратно открыв блокнот, Готов нарисовал напротив слова «домработница»
пятую палочку (напротив слова «комод» и «сопромат» стояло по две)
и пошел в ванную.

Внимание розыск

Готов ворвался в кабинет директора, размахивая листом бумаги:

– Владимир Константинович, полюбуйтесь, что эти подонки придумали.
Обезьяны.

Он разгладил листок на столе перед директором. Это была отпечатанная
на лазерном принтере листовка. В верхнем левом углу «фоторобот»
Готова и текст:

Смирнов, не выразив никаких эмоций, откинулся на спинку стула:

– Вы это сами сделали?

– Как вы можете, Владимир Константинович? – Готов схватился за
голову и закатил глаза. – Откуда такое недоверие. Весь город этим
обклеен. Я на остановке сорвал.

– Кто-то решил пошутить над вами, – серьезно сказал Смирнов.

– Ничего себе шуточки. За такие шутки в глазах бывают промежутки.
Да за это в свое время лоб зеленкой мазали без суда и следствия.
Какая вопиющая наглость. А какая дерзость. Я требую принять меры!

Смирнов сложил листок вдвое и подвинул на край стола:

– Какие меры? Что я могу сделать?

Готов взад-вперед ходил по кабинету:

– Что значит, какие меры? Какие меры… Вы директор или кто здесь.
Если вы самоотвод объявляете… Пожалуйста. Завтра же на вашем месте
Сафронова будет сидеть.

Директор ухмыльнулся, вспомнив какими нелепыми ухищрениями пользуется
завуч, чтобы «подсидеть» его. Голословные заявления учителя истории
Смирнов не воспринял.

– Предложите что-нибудь. Я послушаю. Зачем так сразу мне импичмент
устраивать? – сказал Смирнов.

Готов сел на стул рядом с ним:

– В первую очередь надо объявить план «Перехват». Как это сделать,
меня не интересует. Далее привлекаем к работе информаторов. Ну
у-у, сами понимаете – кто-то что-то слышал, кто-то кого-то видел.
За поимку негодяев пообещать вознаграждение. Из фонда школы. Важно
не спускать с рук. Сегодня я оказался в такой ситуации, завтра
вы…

Директор взглянул на часы:

– Рудольф Вениаминович, у вас, кажется, урок начался.

Готов широко раскрыл глаза и похлопал себя по голове:

– Какой урок, Владимир Константинович? Я сейчас собственной тени
боюсь. Дрожу, как подосиновик. Не знаю как вы, а я в тюрягу не
хочу. Не хочу на шконарь.

– Но вас же ждут.

– Пускай ждут. Гори все синим пламенем.

Директор взял Готова за плечи и стал выпроваживать из кабинета:

– Идите на урок, Рудольф Вениаминович. Я обо всем позабочусь.

– Но тюрьма, как же тюрьма? – упирался Готов.

– Никто вас в тюрьму не посадит. Все улажу. Со всеми договорюсь.
Да идите же вы, наконец.

– На счет плана «Перехват» поразмыслите на досуге, – попросил
Готов, уходя.

Смирнов закрыл дверь на ключ. Достал из сейфа бутылку водки, налил
полстакана.

– Чокнутый, – произнес он и выпил.

На дверях класса висела точно такая же листовка. Готов сорвал
ее и вошел. Хохот 7-го «Б» заставил учителя заткнуть уши. На столе
лежал бумажный самолетик, сделанный из листовки.

– Тихо! – Готов грохнул дипломатом о стол. – Какая… это сделала?

Учитель растоптал самолетик и помахал, сорванной на двери листовкой.

– Кто это сделал? – спросил Готов. – Я не буду вести урок, пока
не выясню, кто это сделал.

– Не ведите. Нам же лучше, – прошел среди учеников смешок.

– Что? Лучше? Превосхитительно. Постараюсь, чтобы вам было хуже.

– Ничего вы нам не сделаете. Плевать мы на вас хотели…

Голос учителя стал низким, а речь монотонной:

– Я начинаю нервничать. Моя левая нога судорожно подергивается.
Психика претерпевает значительные метаморфозы. Кипит мой возмущенный
разум. Кто это сделал? Гиреев, ты?

Гиреев нагло оскалился:

– Нет. Не я…

– Я чувствую, что это ты, – Готов приблизился к Гирееву вплотную.
– Нет, я просто уверен.

– А вы докажите…

– Не стану я, Гиреев, ничего доказывать. Лучше я тебя накажу.
А если окажусь не прав – настоящему виновнику станет стыдно, и
он сам во всем признается. Если этого не сделаешь ты, Гиреев.

– Ага, ждите. Разбежался. Может, вы сами их по всему городу расклеили
и по всей школе раскидали.

Готов резко замахнулся, но не ударил, а только слегка пригладил
свои волосы:

– Сегодня ты дерзновенно посмел упрекнуть меня. Послезавтра ударил
соседку по парте. Через месяц ты убийца полицейских.

Прекрасно осведомленные о своих гражданских правах, но на порядок
хуже знающие обязанности, семиклассники не очень-то страшились
подобных готовских выходок (в ходу были легенды, как ученики подавали
на учителей в суд). Однако мало кто решался вступить в серьезную
конфронтацию.

Готов протянул руку:

– Дневничок давай, Гиреев! Давай, давай. Быстрее, я сказал!

Гиреев бросил дневник на парту. Готов продолжал стоять с протянутой
рукой и причитать:

– Давай-давай. Я жду, не задерживай класс.

Ученик тяжело выдохнул и вложил дневник учителю в открытую ладонь.

Усевшись на учительское место, Готов открыл дневник и стал писать:

– Сейчас, Гиреев, напишем твоим родителям послание… про все твои
грешки, большие и маленькие. Про все твои злодеяния. Прочитают
родители и ахнут: сынок-то у нас оказывается трудный подросток,
до детской колонии один шаг…

– Пишите, пишите, – усмехнулся Гиреев, – я страницу вырву.

– Самый умный, что ли? А мы тоже не капроновыми нитками шиты.
Я пронумерую страницы. Вот так… первая… вторая… третья… а на форзацах
напишем… На моих уроках ваш сын ругался матом, избил соседку по
парте из-за того, что та не позволяла ему хватать себя за грудь.
Дело тебе шьем, Гиреев. Белыми нитками шьем.

– Все равно у меня родители его никогда не читают.

– Не волнуйся, прочитают. Сегодня после работы обязательно им
позвоню… Ненашев, ты оборзел, что ли?

Готов подбежал к Ненашеву, сдернул с него наушники и отобрал плеер.

– Отдайте! – Ненашев хотел выхватить свою собственность из рук
Готова, но учитель оттолкнул его.

– Борзота! Точно, не нашев. Ты вообще русский? Я спрашиваю, ты
русский? Что башкой мотаешь? Русский? А почему ведешь себя так?
Как, так? А вот так, как нерусский. Плеер я твой забираю, и даже
если ты за ним придешь с родителями, ты его все равно не получишь.
Ненашев и Гиреев, я вас записываю в черную книжечку.

Существует такая присказка: зла не помню, приходится записывать.
Готов говорит так: «Для того, чтобы не перегружать мозг воспоминаниями
о злодеяниях окружающих по отношению ко мне, приходиться иметь
черную книжечку». По поводу и без повода он доставал ее, напоминая,
что это та самая черная книжечка. Кто попал на ее страницы, навеки
вечные зафиксирован как враг или должник. На самом деле в маленький
блокнот без обложки Готов никогда не заглядывал и записывал в
него редко, чаще делал вид. Зато как делал!

Гуляя по классу, Готов задумчиво произнес:

– Когда я был маленький, такой, как вы, я думал что учителям нравиться
орать. И когда сам стал учителем, понял, что это действительно
так.

Пройдет время. Забудется инцидент с листовками. И лишь годы спустя
Готов случайно узнает, что пошутил над ним именно Гиреев с товарищами,
в чьей виновности, честно признаться, учитель сомневался.

Зацепоны

Поздним вечером Готов стоял на автобусной остановке. Рядом с нам
галдели четверо десяти-двенадцатилетних мальчишек. Ребята возбужденно
планировали:

– Зацепляемся только все вместе, не как в прошлый раз.

– До куда едем?

– До конечки. Ты, Толстый, крепче держись.

– Сам ты толстый.

Готов подслушал разговор и понял, что ребята решили прокатиться
на подошвах по накатанному на дороге снегу, зацепившись за автобус.
Для большей осведомленности он спросил:

– Вы что делать собираетесь?

– Зацепляться, – дерзко ответил мальчик в красном петушке.

– А вам-то что? – так же вызывающе спросил мальчик, которого друзья
называли «Толстый» (он и в самом деле был полноват).

– Нет, все нормально. Просто интересно, – втирался в доверие Готов.
– Вам не страшно? Гаишников не боитесь? А под колеса попасть?..
Я в детстве тоже ничего не боялся. Помню, возьмем с пацанами,
в подъезде двери напротив друг друга свяжем веревкой за ручки
и звоним. Они открыть не могут… Ха-ха-ха!!!

Мальчишки поняли, что взрослый человек угрозы не представляет,
перестали дерзить и поведали Готову наперебой о своих приключениях
и технике «зацепления»:

– Главное вовремя отцепиться и убежать…

– Надо назад смотреть, чтобы там машин не было…

– Толстого недавно поймали менты.

– Дак, правильно. Забоялся и не побежал…

– Пошел ты… сам забоялся. Не видел, не говори…

К остановке подошел автобус. Дети экстремалы приготовились.

– Можно с вами покататься? – спросил Готов.

– Конечно, можно, – сказал мальчик в зеленой куртке, – только
держитесь крепче.

Впятером они подбежали к автобусу сзади, присели и зацепились
руками за бампер.

Автобус тронулся и стал набирать скорость. Дети заорали от восторга.
Готов подхватил.

Миновав три остановки, на ходу отцепился мальчик в черном комбинезоне
и остался позади.

– У нас потери! – крикнул Готов новым друзьям. – Что будем делать?

– Ничего! – мальчик в красном петушке держался за бампер одной
рукой. – Он нас будет здесь, на остановке, ждать.

Выхлопные газы ничуть не мешали Готову наслаждаться скоростью,
даже наоборот – действовали возбуждающе.

Обгоняющие автобус машины сигналили зацепившимся.

На конечной остановке «Зернохранилище» они отцепились и спрятались,
чтобы не заметил водитель или кондуктор, за сугробом.

Готов пожал ребятам руки и бодро сказал:

– Здорово, просто великолепно. Я такого кайфа со времен застоя
не испытывал. Будь вы моими учениками, из пятерок бы не вылезали.

– Вы что, учитель? – спросил Толстый.

– Так точно, – ответил Готов. – Преподаватель истории. Школа №3.
А вы из какой?

– Из первой, – хором сказали ребята. – Вот бы у нас такие учителя
были.

– У вас что, учителя плохие? – поинтересовался Готов.

– Ваще козлы! – со злостью сказал мальчик в красном петушке и
улыбнулся. – А вы классный.

– По русскому нормальная, – поправил друга Толстый.

Двери автобуса закрылись, и он плавно тронулся с места.

– Бежим, – скомандовал мальчик в красном петушке. – Следующего
долго не будет, Колян заждался.

Ребята и Готов на ходу зацепились за автобус. Подошвы зашуршали
по скользкой дороге. По пути присоединился Колян.

Глядя на проносящиеся мимо горящие квадратики окон вечернего города,
Готов размышлял о скуке и бесцельности человеческой жизни: «Разве
могут понять меня, учителя истории, мчащегося за автобусом, эти
люди. В своих жалких квадратных метрах. В этих муравейниках. В
тесных, пахнущих луком и картошкой кухнях. Люди, черпающие знания
из телевизора и житейскую мудрость – из посиделок со спиртным.
Синица в руках или журавль в небе…».

В центре города, не доезжая до остановки, автобус притормозил.
Ребята, не сговариваясь, отцепились и рванули в сторону.

Готов не успел сориентироваться, продолжал держаться за бампер.
Обнаружив, что причиной бегства был выбежавший водитель, учитель
вскочил, но поскользнулся.

– Я тебе сейчас уши поотрываю, – ругал водитель, лежащего на дороге
Готова, но, рассмотрев, что перед ним не ребенок, осекся. – Мужик,
ты чего здесь? Ты чего… ты это…

Готов закрыл лицо руками и, извиваясь, как уж на сковородке, заголосил:

– Дяденька, не бейте меня! Я больше не буду! Я не специально,
это они меня подговорили. Я больше не буду! Простите меня, пожалуйста!
Этого больше никогда не повторится.

Вскочив, Готов побежал по сугробам и скрылся во дворах. Водитель
ухмыльнулся, закурил, сел в кабину и уехал. Несомненно, он поведает
о случившемся друзьям и знакомым, сидя в тесной, пахнущей луком
и картошкой кухне.

Кнопки

Готов зашел в класс за полчаса да начала первого урока и закрыл
дверь на ключ. Он повесил пальто в шкаф, не спеша прошелся до
стола, открыл дипломат и достал коробку канцелярских кнопок. Аккуратно
высыпав кнопки на стол, Рудольф Вениаминович стал их считать и
раскладывать по десяткам.

– Вот уроды, ведь ни фига не сто! – воскликнул Готов. – Надо было
в магазине пересчитать, прямо на глазах