Комментарий |

Перестановка букв

нью-йоркская тетрадь

Двадцать две основные буквы: Б-г их нарисовал, высек в камне,
соединил, взвесил, переставил и создал из них все, что есть, и
все, что будет.

«Сефер Йецира», Гл.2.

ПРОЛОГ

Я сам все выложу, но чур не Выуживать!.. Итак, я жил И вычурней, и авантюрней, Чем персонаж Лесажа Жиль. Пока форсил и оперялся, Порхая в росчерке ветвей – На поручень я опирался Святой порочности своей. И то ли девы, то ль старухи Ерошили мой наглый пух, Прокурены и толсторуки, А я лишь подгонял копух. Да, в сладострастной сарабанде Я таял, позабыв про стыд, – А вы, ханжи, оттарабаньте Заученное: «Б-г простит!..» Я был крупье и книгоношей, Архивной крысой, циркачом, Не оттого что нехороший – А просто все мне нипочем. Зевал в смирительной рубахе, Прицокивался к анаше… О, я изведал даже страхи, Несоприродные душе! Да, шпалы подбивал в чащобе. Да, увлекался Каббалой. Видал ли Шамбалу? Еще бы! – Мы там зависли всей шоблой! Да, я таюсь, признать не смея, Что рифма и экстаз – родня. Из go-go-бара Саломея Нагайкой потчует меня. Сменил я пару-тройку родин. Три раза был женат. И брак С Эвтерпой также не бесплоден – Особенно по части врак. Эпимениду верьте: критцы – Лгуны отъявленные!.. Я Теперь скольжу, мокрей мокрицы, По острой кромке бытия. Верней, уже почти окуклен – И сам на свой глазею срам. Замусоренный мутный Бруклин Немногим слаще, чем Бат-Ям. Но авторские аватары Спасенье, знаю, принесут: Понеже стих – не тары-бары, А светозарный Высший Суд!

ТОРГОВЕЦ

Так чисто небеса оштукатурены! Отбушевал пожар. Белым-бело. Двух братьев призрак – встало на котурны Одиннадцатое число. Сиамской гибели им ангел послан. И сколь ни чужд светилу Герострат – Адресовать свои проклятья посолонь Востоку проще во сто крат. Но и держатель акции ответной Отнюдь не в ножны вложит капитал: Игорный дом, сойдя во двор монетный, Сангвинником захлопотал. Итак, крепи отныне оборону – Тем паче, тот из Пятикнижья стих Ты бойко запродал наркобарону За десять скважин нефтяных. Сиди, гадай про индекс Доу-Джонса: Сравняется ль с количеством коллег, Пропавших без вести?.. Ко лбу притронься – Да нет же, холоден как снег. «Что ж, свято место пусто не бывает! – Вздыхает местный пустосвят. – Обвал на бирже часто убивает, Меркурий в том не виноват…» Злобесный джинн, от зависти состарясь, Вообразил, что он святой имам; И лишь предвестье: «Мене, текел, фарес» Покоя не дает умам. Смешались языки, но вывод страшен – И все теперь без словаря поймут, Что возведенье вавилонских башен – Воистину сизифов труд. А с этой беготнею комедийной Не отдышаться и в предгорьях Анд. Что проку Мекку подменять Мединой, Цианистый негоциант! Товара твоего никто не щупал, Сачком накрыть народы, города Грозишься ты – и сам предвечный купол Изображаешь иногда. А над Атлантикой полет так долог. И бабочка китового хвоста Садится на воду… Но энтомолог Кемарит, досчитав до ста.

ФРАНЦИИ

На званом обеде в Лондоне французский посол Даниэль Бернар обозвал Израиль «дерьмовой маленькой страной», якобы по вине которой может вспыхнуть 3-я мировая война…

(Из сообщений прессы)

Вольтер, Гельвеций… Неба супротив Напрасно кукарекал галльский петел; Скрижаль Завета – вот императив Тот подлинный, чей след в анналах светел! Спасенье человечества – ТАНАХ, Круговорот блаженства и кошмара Запечатлен в его полутонах Честней, чем на полотнах Ренуара. Что говорить, понятно, почему Закон любви пугает святотатца: Мешает Б-жья заповедь ему В Венсенском замке блуду предаваться!.. О, Франция, языческая плоть, Пронизанная сутенерской дрожью, Да явится тебя переполоть Вождь сарацин, пройдя по бездорожью! Да рухнет храм завшивленной души, Масонским направлявшийся отвесом, И да придет конец твоим Виши, Варфоломеевским зловонным мессам! Ну кто бы ты была – суди сама – Без иудейского наитья? Надо ль Доказывать: одна лишь топь да тьма, Помойка цезарей, шакалья падаль. Учти – за три предательских словца, Что изрыгнул двуполый твой посланник, Тебя уж стерли полчища с лица Земли: она не шар, а многогранник. И огранен сверкающий смарагд Седобородым грустным ювелиром: Он носит кипу – и последний факт Грозит геенной варварским кумирам!

* * *

Имя твое произносится «Оушен» На бронхиальном наречии древнем. Кончено, ты ничего мне не должен! Ставь свою подпись торчащим форштевнем. В том-то и прелесть кораблекрушений, Что размывает волной закладные. И не избавится разве лишь гений От философского камня на вые. Да, безусловно, Америка – самый Необитаемый остров на свете! Пятница носит бородку Осамы, Коврики стелит в прибрежной мечети. Из судового журнала страница: Время сквиталось с «Летучим Голландцем»… Только ль на суше участок столбится? Только ль цитата свыкается с глянцем? Даже тебе, Перси Биши, нелишним Было б расчислить дно Леты заране… Жаль одного: диалог со Вс-вышним Вряд ли войдет в основное собранье.

* * *

Каламбурить я с детства привык. Но о странах Лишь по атласу знал. А сегодня-то, глядь: Сын – в Голландии, мать и отец – на Голанах… Ну а сам-то ты где? Остается гадать. Но гадать надо тоже не с бухты-барахты, Не на гуще кофейной – по книге «И-Цзин». Не тревожься: инкогнито в этих морях ты! Ты – из Минской династии. Съешь мандарин. Погоди, не сдирай кожуру без разбора: Старый Свет сковырнешь ненароком, а там – Колыбель нашей Торы, да их Тора-Бора, Да фахверковый, вечно сырой Амстердам!.. Еще в Минске ты родину Наполеона – Городишко Аяччо – прочел как вопрос: «А я чό? Я ничό…» Очень скромное лоно Для кумира, не правда ли, великоросс? Впрочем, ты россиянин с неменьшей натяжкой, Чем насельник Сиона. Вернее всего – Апатрид одинокий в депрессии тяжкой Из эпохи изгнанничества осевой. В Бонапарты не вышел. Когда-нибудь урну С твоим прахом подпишет такой же игрун: «Бурундук бурундийский, бурчавший сумбурно И в Бургундии пересидевший бурун».

НИАГАРА

Над горами курился туман. Он густел над обрывом, Освежая макушки полян И виски недобрив им. И сочилось по лику скалы: «Не цирюльник, а изверг!» – Но лишь цыкнул в ответ: «Не скули!» Металлический высверк. Старый форт на Онтарио стлал Чингачгукову сагу, И поверхность Великих зеркал Отражала бодягу. Наш лысеющий экскурсовод, По-одесски гутаря, Мылил щеки часы напролет Благодушной отаре. Ирокезами кто не бывал – Это враз, перелезь вы На автобусе чрез перевал Под разрядами лезвий! Не в пример миролюбию Альп, Исторической метой Стал безжалостно содранный скальп В парикмахерской этой… Но поездку венчал водопад: Он смотрелся добрее – Оглушая, белея до пят И дразня брадобрея.

ОПАСНАЯ СВЯЗЬ

Галантный век. Роман Лакло. Тщета июльского предместья. Сознание заволокло Эпикурейской жаждой мести. Какое счастье – усмирять Нагих юниц, в лице которых Капитулировала рать И сплоховал державный порох! Что станет маркитанток плоть Заменой пушечному мясу – Один намек явил бы хоть Морфей, разделывавший массу!.. Давно прослеживая связь Опасную – меж геноцидом И сексом – исподволь вилась Нить, потакавшая обидам. Пал размагниченный герой. Твоих он долго жучил предков. А ныне – блуд с его сестрой Ты совершаешь средь объедков. Ликуй, растлитель, поглощай Свою пикантную добычу, Травы подмешивая в чай Не подобающей приличью. Диктуй, маркиза де Мертей, Жестокосердному Вальмону Главу, предпосланную стону В кольце любовей и смертей!

ЗИМА И ЛЕТО

Хельге Ольшванг-Ландауэр

Ты помнишь зимний Central Park? Он так в ту пору обезлюдел, Что привставал на лапах пудель, Вороний презирая карк, – И, в пуританском парике Послом гарцуя церемонным, Беседовал с Ягайло конным На просвещенном языке. Ни Скотт, ни Бернс, ни Христофор, Присыпанные мелкой пудрой, Ни с кем хрестоматийно мудрый Не затевали разговор. Скрипач индиец под мостом Не пел в набедренной повязке, И негров бешеные пляски Не наблюдал с раскрытым ртом Малыш под ангельским перстом... Немало расцвело с тех пор Левкоев, кленов и киосков. Ораторствует для подростков Воздушный змей гипнотизер. По мановению антенны Фрегат игрушечный плывет В объятья селезня... И вот – Утята крякают, блаженны! И можно слушать легкий джаз Улыбчивого австралийца, Иль то, как шепчет: «Застрелиться!» Подвыпивший рабочий класс, Как остролицый рав – «Увы!» – Кивает рядом на скамейке: Мол, преимущества еврейки Пред нееврейкой таковы; Как роликовые коньки Шипят велосипедной шине И как трепещут на вершине Наскальной крепости флажки... Но визг ребячьей карусели И цокот призрачных подков По сути столь же бестолков, Что и натужное веселье. Тебе милее тишина, Верней сказать – зима, чем лето. Припомни: ария пропета Была в той опере одна. И ты, под белок нервный тик, Ступал медлительно по снегу – Покуда альфу и омегу Докучной жизни не постиг. И платоническая пясть Американского платана Наигрывала полупьяно Ту заключительную часть.

ПИСЬМО ГАНДЕЛЬСМАНУ

Как живете, поэт Гандельсман из Бронкса? Я слыхал, что у вас по дешевке бронза; Ну так вот – не пора ль отлить?.. Впрочем, ерничать тошно. Смешенье штилей Оседлав, уже тысячу раз шутили, – Ты свой собственный троп увидь! Так и хочется сызнова брякнуть хохму: То ли троп, то ли гроб… Каламбурить ох мы И горазды! А толку – чуть. Но над этим глумиться грешно, и я ведь Не обязан как проклятый всех пиявить, Воздержусь уже как-нибудь. Но вернемся к тому, с чего опус начат. Как живете, собрат? На кого ишачат Ваши локти, ладони и (Не хотелось бы все разглашать секреты, Но отнюдь не чайком ведь они согреты) Поэтические мозги? Натаскался и я в Тель-Авиве книжек. В голове раздавался то «Чижик-пыжик», То Шопена восьмой ноктюрн… Что ж до выпивки – это, кажись, простилось, Хоть не раз я обмакивал бренный стилос В черноту погребальных урн. За любовь свою к ближнему (не Востоку) Заплатил я сполна. И куда там Споку Столько раз заводить семью! А тем паче, я в топь ее, как Сусанин, Заводил… И кому я такой желанен? Обломался – и слезы лью. Воротился бы я, да куда не знаю: Поклониться Кинерету и Синаю Али Сретенке и Трубе? Только я не столичный – золоторотца Закуют в кандалы, ночевать придется В изоляторе ФСБ. То ли дело у Вас – по соседству с Невским Родовой особняк! Ну а мне там не с кем Даже студию разделить. Разве с носом асессора Ковалева – Так ведь я же и так с ним остался, Вова: Не боярин я и не гридь. Как живете, певец? Я живу отменно. Конура нелегальная пятистенна: Триста баксов – и я твоя. У одесского филателиста Гены Пятый угол снимаю – родные гены И того же числа, что я. Кроме марок, он любит таскать с помойки Пылесосы, сервизы, иконы, койки И не ведает, что воспет За природную щедрость (привык делиться, Что ни спросишь – все есть: дырокол, горчица, Даже горный велосипед!) Только с бронзой проблема у нас, Володя. Ты бы выслал контейнер, а то я вроде Ощущаю апофеоз; Нет, не полный, конечно, а так – отчасти. Коли в ящик сыграю, ты знай – от счастья: Ароматом задушен роз. Вот и форму оплаты придумал сходу: Ты мне – бронзу, а я тебе – роз подводу. Чем не бартер, едрена мать! По рукам? Вот и ладненько. Жду ответа. Мы теперь бизнесмены с тобой – а это Не поэзию рифмовать.

НА ШИПСХЕДБЕЙ

По субботам, с чаплинских времен, В ярмарку бывает превращен Этот храм корейский методистский: Продают ковбойки, веера, Батарейки, бронзовые бра, Пресс-папье и джазовые диски. Люд на паперти разноплемен: Пуэрториканка и мормон, Да из Бельц усатая матрона. Вот и я – потомок тайных сект – На Океанический проспект Выйду просто так, для моциона… Ежели не жарко – благодать. Препояшусь долларов за пять, Ремешок с набойками приталя. Офицерский кортик рассмотрю И рассерженному кустарю Возвращу – из неклейменой стали. А на Emmons пахнет чешуей. «Вот такой сорвался!» – «Ой-ёй-ёй!» Рыбаки в ботфортах коренасты. Лебеди драчливей холуев: Не поделят жалкий свой улов, Меркантильны шеи их и ласты. Ресторан «Эль-Греко» не по мне, Я люблю сазанов на огне С треском зарумяненных, не скрою. Эти лодки – все им нипочем: Как морские котики с мячом, Тычутся в галактику кормою. Тут бы надо что-то про века. Но плывут безмолвно облака – И ничуть от этого не хуже. Вечно то, что никогда не врет: Превращений цепь – круговорот, С якорей сорвавший наши души.

ЛЕГЕНДА ЧАЙНАТАУНА

«Я дó смерти люблю Восток!» – Шепнул он ей, втянув разок Дурман, которым был навеян – Как феин сон – и желтый рис, И флейты яшмовой каприз, И мак ресниц, и гул кофеен. Там – иероглифы вприпляс, А там – под фонарем треплясь Пионовым – обрывок ленты; Походка мертвая старух И рикша, мчащий во весь дух, – Дивятся призракам студенты. Остановились у моста, Одновременно двумяста Любуясь бликами… «Сновайте По этим улочкам шальным – Их сладкий опиумный дым Не сделает вас бесноватей!» – «Ты слышал чей-то голос, Джон? Кто это был?» – «Как видно, он – Дракон, что зажигает реки…» – «Да, я ваш факельщик Чжу-инь. Я претворяю темень в синь, Как только разверзаю веки!» – «Ах, что за глюки, я рехнусь!» – «Мужайся, Джессика, не трусь, Двум будущим китаеведам Не страшно пламя изо рта: Оно небесные врата Нам озарит чудесным бредом!..» – «Еще меня зовут Чжулун. Я покровитель солнца, лун И девяти межзвездных мраков. Пошляйтесь, рановато спать. Кто ляжет в десять, а кто в пять – Финал спектакля одинаков. Вот я – и спать-то не хочу. Чжи-Нюй небесную парчу Ткала, пока была девицей; Когда ж челнок устал сновать – Под отчий кров ее опять Услали, обязав трудиться. Несчастный волопас Ню-лан С тех пор обкурен либо пьян, И мутен взор его молящий: Седьмым числом седьмой луны Раз в год утешиться должны Влюбленные – никак не чаще».– «Я знаю, Джонни, этот миф! Тянь-ди _ 1, супругов разделив Тягучей млечности потоком, Установил свиданий срок И зыбкий наводить мосток Хвостатым поручил сорокам».– «Ты умница, я это знал! Теперь припомни и финал: Они сливались над рекою. Так вот – настал тот самый день! Разденься и его раздень. Не бойся, я глаза прикрою». И снова воцарилась тьма: Как будто это страсть сама Свечу драконью погасила… И на Манхэттенском мосту Вверять созвездьям наготу Влекла их дьявольская сила. Когда же поезд просвистел И вспугнутых прекрасных тел Узрел паденье Чайнатаун – Сорочий разлетелся пух, Сошлись Ткачиха и Пастух: Остался с нею навсегда он.

ЭМИГРАЦИЯ

Александру Богоду

Смягченный вариант отсидки. Нашествие заморских блюд. Попреки, дружеские пытки Нам предоставивших приют. Прокрустова кушетка речи. Блаженство смаковать винцо, Поплевывая издалече Преследователям в лицо. Возможность зваться Бенционом. Ослабленность семейных уз – И взрывом информационным С пелен контуженный бутуз. Свобода лозунгов и мнений, Как будто президент – ваш зять, И под угрозой увольненья – Желанье босса облизать. Раздолье для апологета Любого рода новизны – И прозябанье в полугетто Умов, что призракам верны. Ох, эмиграция, и броско ж Ты смотришься среди невзгод Всех тех, кто, порицая роскошь, Зарылся глубже в огород! Любительница развалиться В шезлонге – изо рта аж прет, Хоть для тебя розоволицей Вполне естествен запах шпрот, – Отныне от сортов бордосских Тебе икать, и поделом: Не весь же век храпеть на досках, Чефирить и махать кайлом! Да, ты – забавный бестиарий: Сплошные ангелы без крыл. Твой папа римский без тиары Сюда за золотом приплыл. Кастильский флаг вонзая в берег, Стать нелегалом он не мог – И открывателю Америк Из щедрости влепили срок. И ты вослед ему румянься, Бровь басурманскую сурьмя Под звуки дивного романса О том, что родина – тюрьма.

* * *

Девять карт моей колоды, Неопознанная масть. Я мечтал все эти годы Окончательно пропасть. Пьянству, похоти и лени Предавался я, бузя, – Вот и пройдены ступени От шестерки до туза! Сам себя обрек чужбине, Блефом ставок охмурен. Остается мне отныне Лишь подсчитывать урон. Сколько муз у Аполлона? Сколько грамм в куске свинца? С шулерами беззаконно Заседаем с утреца. Мне их прикупа не надо, Сам за все держу ответ. Девятью кругами ада Обернулись девять лет... 17 августа 2002 г.

* * *

Мне три чертовы дюжины лет. Рядом с вывеской аляповатой Припаркован чужой «шевролет». Светофоры варьируют цвет Мексиканскою сахарной ватой. Август липнет к обрывкам газет – Что жужжанием гнуса, увитым Не одним, так другим алфавитом. Опостылел асфальту офсет, И от кризиса плавится битум. И мечтают забыться в тени Все три чертовы дюжины наций, Чья привычка по свету слоняться Заглушила проклятья родни Проницательным хмыком: паяцы! Вдоль по бордвоку бродит, сердит, Бультерьер без намордника; «Sony» – На рекламный он скалится щит. И с болезнью Альцгеймера мчит За мулаткой любитель погони. По соседству с шашлычными – тир; Поставляющий дичь макаронник Демонстрирует пробу коронок: На три чертовы дюжины дыр Я замахиваюсь, как ребенок. Мне любая сгодится мишень: Гриф, акула, койот, человечек. Даже если мозги набекрень – Там, где прожит еще один день, Не считают секундных осечек. Ненавижу их челюстей лязг Столь же сильно, сколь сам ненавистен Жестяным изрекателям истин! Может, стоит недюжинных ласк Мне отведать с чертовкою Кристин?.. А мороженщик, пестрый фургон Уподобя занудной шарманке, Охлаждает гортани горгон. И, в карманах порывшись, армянки Соблазнителю машут вдогон.

4 ИЮЛЯ

День Независимости. Острогранна Камней гигантских груда. Под нее Текут, артачась, воды океана – И размывают прописей старье. Чем ты провинциальней, чем бессвязней Ход мысли – тем набитей несессер; Египетских да не узнают казней Покинувшие в срок СССР! Мустангером, чуть начало смеркаться, Сомбреро сна повешено на крюк. Блондиночка в объятьях самаркандца Стыдливо озирается вокруг. И вдруг – бабах! Ретиво гнавший «бьюик» От неожиданности – на дыбы... Толпа надменных холуев, холуек Салюту внемлет, распрямив горбы. Что ж, независимость – совсем не плохо. Вот только знать бы: чья и от кого! Поступков – от сочувственного вздоха? Минутных грез – от жажды вековой? Иль, может, пульса – от притока крови: Коль нам Обетованная Земля, Вмененная однажды в родословье, Сегодня не милей, чем векселя?.. Расчерчен брег. От мола и до мола – Отрезки равные. По сей шкале Лишь грешнику дано измерить квело Всю емкость одиночества во мгле. Мы участи кошмарной не избегли Нырять в себя и по теченью плыть. А гребень катится – сбивая кегли Купальщиков, шалящих во всю прыть. Но вот игольчатый последний выбух Морским ежом распался и затих. И водоросли на гранитных глыбах Подобны женственности лиц мужских.

* * *

Я приехал – гремучая смесь Ясновидца и апостата – В этот край, где бизоны бродили когда-то И на лицах людей осталась их спесь. Не очухался я поднесь: У дождей тут иное forte, legato; А в шкатулке – далеких громов кантата, Стоит к уху ее поднесть... Оправдание, перевесь! Позади – неисполненный долг солдата, Но безумье прозрениями чревато, И в глазах – священная резь. Я приехал, продрогший весь, Чтоб узнать, сойдется ли дата, Как живут мои соплеменники здесь И когда наступит расплата.

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ В ПОДЗЕМКЕ

Звук тянется норою землеройки От Виллиджа до гарлемских трущоб. Сомлели руки. Смрад шибает стойкий, Эмалированный буравя лоб. Каких еще б невероятных рытвин Занять у этой рубчатой скалы? Шипит сабвей, и ритм его молитвен, Хрусталики тоскливы и тусклы. Там, наверху, пакгаузы и доки, Расплющенным жуком ползет баржа И небоскреб на зорь кровоподтеки Дубинкой копа зарится дрожа. И там наводят марафет бордели, Как школьницы на выпускном балу: Чтоб икры туч по-жеребячьи рдели, Когда их шпиль посадит на иглу. Смурной братве охота быть косматей. Под космос гримируется Бродвей. Астматику от восковых объятий Мадам Тюссо не развести бровей. А в этой магматической подкорке, Куда ты вторгся из погибших стран, С виденьями ньюйоркца о Нью-Йорке Вынашивается предерзкий план! Вот сказано: «Вначале было Слово»; А что как Слово будет и в конце – И мир изменит языка земного Концепция, концепция, конце... Под гром метафор сводка биржевая Мигает, как пугливый семафор; Из амфоры ты, губ не разжимая, Пьешь замысел – и мчишь во весь опор. Пускай же с героином чахлой рвани Тебя анналы копоти всосут. Опережение переживаний – Поэзия, не в этом ли вся суть?

НОВОГОДНЕЕ ПРОКЛЯТЬЕ

Настает пророческая эра – Над тобой, о повелитель крыс, Клинописью древнего Шумера Рой бомбардировщиков завис! Чаял ты, из-под берета зыря: Ойкумена ойкнет и падет С трепетом повинного визиря, Предвкушающего эшафот. Зелье смертоносное припрятав, Сабелькой помахивал кривой... Ярусам фальшивых зиккуратов Верноподданный мирволил вой. Все б строгал подобные шуарме Ты ряды своих свирепых войск, Но у Г-спода не меньше армий – Оттого лицо твое как воск. Полно, не удастся Гильгамешу Сокрушить летучего быка! Я поклон чудовищу отвешу – Лишь бы был ты втоптан на века. Мы увидим гибель Вавилона – Не за то что в небо он шагнул, А за то что им самовлюбленно Правил жадный, глупый Вельзевул. 6 сентября 2002 г., Рош ха-Шана

ГРАФ КАЛИОСТРО

«Ars longa, vita brevis est» _ 2, – Усвоив эту фразу, Охоту к перемене мест Я испытал не сразу. Примерно к двадцати годам, На перекрестке стоя, Решил, что душу я продам За ремесло святое. Вокруг царили еще те Забавы скорпионьи. Девиз латинский на щите Берег от их погони. Хоть вепри щерили клыки, Науськивая горе, – В Долине вдумчивой реки Я очутился вскоре. Но от измаранных бумаг Тянуло к авантюрам: Во мне проснулся черный маг С трагическим прищуром. Играть в запретное лото Повадился преступник, Не ведая, когда, за что И кто его пристукнет. Всех выходок не перечесть И упований ложных, Презрел я добродетель, честь, Но меч покоил в ножнах. Я, впрочем, рассекал и так – Перестановкой знаков – Могучих недругов, чей знак С моим не одинаков. Десятки раз уже могли б Упрятать за решетку – Но, выбираясь из-под глыб, Я крал рыбачью лодку. Однажды в Ангельской стране Случилось поселиться: Страдать со всеми наравне, Родные встретив лица. Но в том и состоит, увы, Инерция побега: Не выкинешь из головы Навязчивого брега... И снова я пустился вплавь, Куда – и сам не зная. А голос умолял: «Оставь! Темна юдоль земная.» «Да, – отвечал я, – но светла Та дьявольская мука, Которую вкусить дотла Рожден служитель звука!» Мне скучен тихий уголок И заповеди тоже, Порой мне скучен даже Б-г – Прости меня, о Б-же! Я направляюсь в Город муз, А выскочит ехидна – Опять за старое примусь: Ну не судьба, как видно... Алхимик, прóклятый поэт – Я расщепляю Имя. Меня рутина много лет Преследует с борзыми. Раскрой я тайну – быть беде. И как не впасть в унынье? – Астролог Рафик _ 3 я везде Подписываюсь ныне. Но что мешает вам, лохам, Разъять словесный атом? Так поступает сытый хам С любым иллюминатом! И с острова на материк, С материка на остров Я перепрыгивать привык – Облаву заподозрив.

ЭЛЕКТРОННАЯ ПОЧТА

Хоть мельком вдохнуть благодатных перстов аромат... hotmail.com – Ком в горле, и дальние взрывы гремят. В Израиль строчу, и молчанье – ударом под дых: изранил, извел, измочалил себя и других. «Ну как там?..» – «Ты ждал, что гяуров оставит Аллах? Теракт за терактом – как резвые всплески акул на волнах». Я шрифта слезами размытого не разберу. Небритая кривда витийствует, уши зажав на юру. И ветер пустыни цитирует суры удушливый текст. О сыне молю Хроникера наветов и бегств. Неужто оставишь Отца-работягу, красавицу-мать?.. Истершихся клавиш не хватит – такую крамолу набрать! Но рвутся бастардовы орды, бежавшие сеч, трофеем Эль-Кудса Давидову зоркую башню наречь. Да буду, как Сталин, водить по бумаге отсохшей рукой, коль вещих развалин забуду однажды высокий покой! В разводе... Довольна ты выходом из тупика. Но с истиной, вроде, имущества мы не делили пока! Хотя и вещей-то – тягучий шофар да литое копье... Ох, чую, по чьей-то щетине уж плачет его острие!

ПАМЯТИ КОМПОЗИТОРА

Пока впотьмах бреду к кровати, Придурковатей, чем Пьеро, Мне машут крылышки Скарлатти, Оттачивавшего перо. С Вивальди, Генделем и Бахом _ 4 Подавший голос в унисон Бряцал с евангельским размахом – И с первой ноты наречен. Там, в эмпиреях Доменико, Под переборы «ре-ми-ре» Ткалась из тоники туника Для стаи легких времирей!.. Хворал я в детстве скарлатиной. Пластинку ставила мне мать. Но той сонаты клавесинной Эфирный призрак не поймать. И вот, на каждом экзерсисе Тяну я руки, блудный сын, Туда – в орфические выси, Где капельмейстерствует синь. Повязываю по три банта, Утюжу бархатный камзол, Но это все лишь контрабанда – Мой шепот немощен и зол. Нам не постигнуть из-за лени, Как может оказаться столь Нетленным волеизъявленье Простого «до-ре-ми-фа-соль». Но сохнет на доске олифа, И блеет агнец на костре О том, что стали солью мифа Гравюры Гюстава Доре! Искусство, твой удел – порханье, А кто барахтался в песках – Тому и ветром на бархане Надуло в сердце только прах.

ALMA MATER

О да, я был накоротке С поэтами Литинститута! Цвела бессмертия цикута В кастальском нашем городке. И Герцен, крепенький старик, Бил в «Колокол» спиной к ГУЛАГу – Честную потчуя ватагу Вольнолюбивым «чик-чирик»... Был первым Саша Бардодым, Толмач вайнахских саг суровых: В горах отнюдь не Воробьевых Воюя, сгинул молодым. Руслан Надреев из Уфы Коммерцией хотел заняться – Но пуля изложила вкратце Прицельный замысел строфы. Ушла в тишайший из миров Певунья Катя Яровая, Аккордами посеребряя Бродвея выморочный рев. А там и царственный Манук Ступив на Невский, парижанин, – Авто безглазым протаранен Не без участья длинных рук... Пусть выжил Игорь Меламед, Успевший высечь искру Б-жью, – И он теперь прикован к ложу Предначертанием планет. Кто опрометью сиганул Во тьму, распахнутую настежь, – Тому, летейской бездны гул, Ты Прометеев слух не застишь!.. И вот, скитаюсь я один – Охрипший выкормыш лицея, Кочую меж корявых льдин, Твержу их строки, индевея. На Ocean Avenue стою И рекламирую посуду... И никогда уж не пребуду, Как прежде, равным в их строю.

КОННЕКТИКУТ

Сергею Шабалину

Гадаешь ты, Коннектикут На «джипе» посетив: Зачем все нити рек текут В Лонгайлендский залив? Нигде такого вольного Простора не сыскать: От росчерка Линкольнова По рощам – тишь да гладь. А небо – ну не чистое ль, Как лица у актрис? «Переселился – выстоял!» – Таков и наш девиз. От Хартфорда к Нью-Хэвену Гони наискосок: По той ли, этой Avenue – Мы вырулим в лесок. Близ Йельской академии – Одна из местных «звезд» – Почил, урвав все премии, На горном лавре дрозд. А там – стволом обглоданным Зияет белый дуб: Барсук под Новым Лондоном Когтист и острозуб. Пускай. И тем не менее Уважь единство вер – Поглубже под сидение Запрячь свой револьвер. Ведь мы же не на выжженной Техасской стороне: Здесь дяди Тома хижиной Довольны все вполне! Портовою таверною Гордится этот штат, – И мы глотнем, наверное, Мистический мускат... Тогда, запойный пьяница, Поймешь и ты, поплыв, Почто река так тянется В Лонгайлендский залив.

ГЕНРИ МИЛЛЕР

Озорно пронеслась круговерть Меблирашек, афишек, кафешек... Этот парень был крепкий орешек: Он заездил утехами смерть! И процентщица, грозно поклацав, Пасодоблю его поддалась, – Уподоблю я жиголо пляс Только вихрю его же абзацев. Ну и ну, отколол он кунштюк! – Хоть и был до завидного ловок Не по части одних подмалевок Да изрядно приперченных штук. В селезенке сидел City College, В телефонном агентстве тоска, – Вот и выкормил Шпенглер телка... Эй, рассудок, шалишь, не зашкалишь! Крючкотвора видал он в гробу, А субретке мордашку припухлить – И на бруклинской мусорке рухлядь Расцветет, преступая табу. «Что сподручней, не выучу я, – Говорит он, – правительства смена Для влиятельного конгрессмена Или нижнего смена белья?» Осторожней, судьба, не запри же Вместе с ним этот прибыльный морг: Не сравнится фригидный Нью-Йорк С прихотливою жизнью в Париже! Там и станет бродяжничать он, Посочней подбирая эпитет, – Но старушку Европу похитит На закате двурогий тевтон... И какой был стыдобой терзаем Редкий гений, пошляк, острослов – Ни из писем, ни из дневников – Ingorabimus: мы не узнаем.

СТАНСЫ ЭЛЛЕ

Жажде творчества недостает Этой пробковой сухости в горле – Среди «ауди» и «тойот», Что наш утлый «фольксваген» затерли В духоте у эдемских ворот. Зной однако спадает быстрей Свистопляски, затеянной Брайтоном – Ах, не тем, где родился Бердслей, А родным, чумовым, где и рай-то нам Предлагают за десять рублей; Где в витринном стекле, у метро ли То и дело с тоской лицезришь Оффенбаха летучую мышь В сонме зощенковских мумми-троллей И зовешь океанскую тишь... А на пляже твой позвоночник Лакированных слоников строй Мне напомнил: ведь я, полуночник, Прежде знался с небесной сестрой И мутил ее горний источник. Не с картавинкою карта вин – Мною чтилась иная, предивнее: Та Divina, где бродишь один. Прохлади ж мою душу, приди в нее, Мне природа милее картин. Да, подобные мушкам вуали Птичьи гнезда в тенетах ветвей Подарил нам Коро – но едва ли Незнакомка наяда живей Оттого, что ее рисовали.


Примечания

1. Тянь-ди – верховное божество в Древнем Китае.

2. Ars longa, vita brevis est (лат.) – «Жизнь коротка,
искусство долговечно».

3. Анаграмма имени «граф Калиостро».

4. Доменико Скарлатти родился в 1685 г.; тогда же на
свет появились Вивальди, Бах и Гендель.

(Окончание следует)

Последние публикации: 

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS