Поэтический мастеркласс. Урок третий, анаграмматический
Здесь мы вступаем в странную, во многом неизведанную область стиха, где самые простые вещи вдруг предстают как сложные, где игра языка выводит, казалось бы, «низкие», «простенькие» формы в область высокой поэзии, и напротив — неожиданно снижает пафос стиха, изначально устремленного ввысь.
На самом деле ничего удивительного в таких превращениях нет. Ю. Н. Тынянов в статье «Стиховые формы Некрасова» блестяще показал, как из пародии на предшествующий стиль вырастает новый стиль [11: 19–22]. В. Тренин и Н. Харджиев в работе «Маяковский и «сатириконская» поэзия» (кстати, посвященной Тынянову) писали: «В истории искусства известно много случаев, когда новаторство и комизм тесно переплетаются между собой» [2: 73]. Авторы ссылались при этом на того же Некрасова и на немецкого поэта Кристиана Моргенштерна: «Гротескные стихи Кристиана Моргенштерна ... возникли из игры — из пародии на молитвы и заклинания тайных мистических ритуалов. Построенные на поэтических этимологиях, зауми и различных технических трюках, эти стихи через двадцать лет после своего появления были выдвинуты молодыми немецкими поэтами как образцы подлинного новаторства» [2: 75].
Но у нас речь пойдет не вообще о таких случаях перемещения акцентов, а о конкретных превращениях слов. Такие превращения совершаются в самом языке почти без вмешательства его носителя. Мы знаем, что в разных языках существуют слова, читающиеся одинаково в обе стороны (палиндром). Дальше начинаются такие превращения, которые не обходятся без участия человека. «Скорнение» слов, перетекновение одного слова в другое, разъединение одного слова на несколько, соединения слов — все эти операции со словом я называю переразложением.
Обратимся к анаграмме. В «Справочнике лингвистических терминов» (Д. Э. Розенталъ, М. А. Теленкова, М., 1972) находим, что анаграмма — «слово или словосочетание, образованное путем перестановки букв, входящих в состав другого слова»; (ανα — пере-, через-, γραμμα — буква [3: 19]. Здесь же приводятся простейшие анаграммы: бук — куб, горб — гроб, ропот — топор, скала — ласка, сон — нос, ток — кот. Может быть, такие же примеры, бывшие в большом игровом ходу в различных учебных заведениях России и Украины в ХVIII и начале XIX в., привели однокашника Н.В. Гоголя по нежинской гимназии Платона Лукашевича к чаромантии, своего рода алхимии слова. Знаток древних и новых языков, Лукашевич пришел к выводу о значимом обратном чтении слов (корней) одного языка в другом. Известная доля допущения тут существует, но, говоря современным языком, чаромантия для Лукашевича — это моделирование, которое в языке во многом строится на допущениях.
Николай Остолопов в статье «Анаграмма», помещенной в его «Словаре древней и новой поэзии» (СПб., 1821), замечал: «Из вопроса, сделанного Пилатом Иисусу Христу: quid est veritas? (что есть истина), выходит: est vir qui adest (муж здесь стоящий)».
Известно, что анаграммами занимался выдающийся лингвист Фердинанд де Соссюр. По поводу заметок де Соссюра Вяч. Вс. Иванов писал: «Принцип анаграмм он стал считать едва ли не основным для ранних поэтических текстов на древних индоевропейских языках...»; он специально отмечал внимание лингвиста «к двусторонней природе знака, раскрывающейся всего отчетливей в поэтическом тексте» [4: 635–636]. Иной поворот этой темы предложил В.П. Григорьев. Отмечая «удивительные пересечения» между поэзией и наукой о ней, он писал: «К 1909 году Ф. де Соссюр, после нескольких лет усиленных занятий анаграммами в поэзии на древних индоевропейских языках, почти разуверился в том, что занимавший его объект — истинный, что поэты древности сознательно использовали прием подбора слов текста в зависимости от звукового состава ключевого слова... Но как раз в 1908 г., на другом конце Европы, состоялся поэтический дебют Хлебникова, с именем которого в русской поэзии связано интенсивное распространение особого типа анаграмматических построений — различных способов паронимической аттракции» [5: 251]. Нам еще предстоит обращаться к явлению паронимии, с легкой руки В. П. Григорьева и его сподвижников получившей наконец достойное отражение в научной литературе [6]. А пока еще одна цитата из В.П. Григорьева: «Любопытно, что из XX века И. Сельвинский ... увидел в названии Евгений Онегин “полуперевертень” (ген-нег)». Но сам Григорьев полагает, что «метатеза в Евгений Онегин остается на уровне глубокого звукового повтора», и противопоставляет этой метатезе анаграмму другого типа — голос-Логос у Л. Мартынова [5: 270].
Б. М. Эйхенбаум в 1921 году в своей фундаментальной работе «Мелодика русского лирического стиха», анализируя стихи Фета, писал: «Звуковая корреспонденция «вечернем-черная» влияет на самые значения этих слов, так что они сближаются, становясь как бы синонимами» [7: 478]. В 1979 году В. П. Григорьев говорит о «поэтической семантизации ... близкозучных слов в стихотворной речи» [5: 253] и определяет это напряжение как «паронимический взрыв» в русской поэзии XX в. Об этом же писал на шесть десятилетий раньше О. М. Брик: «...Элементы образного и звукового творчества существуют одновременно, а каждое отдельное произведение — равнодействующая этих двух разнородных поэтических устремлений.
Любопытный пример такого «равнодействия» представляет себя русская народная загадка «Черный конь прыгает в огонь; (решение: кочерга). Если разбить звуковой комплекс «кочерга на части: «ко», «чер», «га», то обнаружится, что все они полностый вошли в выражение «Черный конь прыгает в огонь», являющееся, следовательно, не только образным описанием предмета, но полной парафразой звуков его наименования» [8: 59]. Паронимический анализ поэзии XIX в., который предпринимает Брик после такого шуточного зачина, позволяет ему сделать нешуточный вывод: «...Созвучья не только эвфонический придаток, но и результат самостоятельного поэтического устремленья». Когда зародилось это «поэтическое устремленье», сказать трудно. Во всяком случае, уже название «Песни песней» на иврите звучит как «Шир хаширин». Р. Якобсон отмечает семантичность «парономазии» у такого древнерусского автора, как Авраамий Палицын, рассматривая его «Скорбь побиваемых у дров»: «Брате, начальный вокатив всего абзаца, пробуждает вереницу четких парономазий в его заключительной части: Се не брашно строится... братия же брати обрыдаху глаголюще: “о утроба матере нашея!”» [9: 143].
Фактически понимание всеобщей созвучности (сородственности) всего со всем постоянно коренится в подсознании и, в зависимости от веяний времени, выходит на поверхность то в виде каламбура, то в виде чеканной строки «скорбения» или воспевания.
Однако созвучия дают не только смысловые объединения, но и разъединения. Поэты эпохи барокко часто строили свои стихи на контрасте смысла. Исследователь поэтики русского барокко Л. И. Сазонова пишет о Евфимии Чудовском: «Поэт сталкивает слова, близкие по звучанию, но разные по значению: призираем — презираем, мир — мирро, манна — обмана» [10: 57].
Наиболее же контрастными созвучными словами следует признать, очевидно, анаграммы. На противоположность значений анаграмматических слов указывал В. Хлебников, выписывая слова в такой последовательности:
Сон — где в тело приходит ничто. Нос — где в ничто приходит тело. Ком — где мягкое собрано в твердое. Мок — где твердое становится мягким (водой) [11:190]
Анаграммы возникали у Хлебникова и как частный случай палиндрома, внутри строки. В поэме «Разин» мы находим большое количество таких слов: див-вид, лепет-тепел, ветел-летев, косо-осок, топор-ропот, гор-рог. Иногда анаграммированные слова разделены третьим словом: «Плот невень толп». Как в свое время для Платона Лукашевича, для Хлебникова важно, что слово в обратном прочтении дает другой смысл, что оно дает иной смысл в своем рассечении (кол о кол). В любом случае, при чтении возникает несколько смыслов. И если палиндром уравнивает, объективирует общую картину в силу относительной одинаковости хода в обе стороны, то анаграмма разрушает это равновесие. Хлебникову важно также, что в словах уже содержатся другие слова, которые выявляются при обратном чтении, например, в слове переполох содержится холоп, напал — лап, кумачем — мечам, барином — два слова — мани и раб.
В стихотворении «Пен пан» наряду с палиндромическими, омонимическими и составными рифмами есть и анаграмматическая: о бесе — о себе. Весьма ощутимо анаграмматическое (и паронимическое) напряжение слов пне — пен, осколки — сколько. Но Хлебников сделал столько открытий в области превращения слова, что эти можно признать для него периферическими (12). Другое — Давид Бурлюк, с его пристрастием к нарочитому, выпирающему приему. В стихотворении «Борода» он активизирует анаграммирование, борода у него превращается в а добр?, нет зол — в тень лоз, порок — в короп-а, а затем в порк-у, кус — в сук, розги — во взор, слово взорвались контрастно соотносится со словосочетанием солов взор. В целом стихотворение оказывается пронизанным играющими, превращающимися словами настолько, что слишком прямолинейная концовка как бы приглушается.
Уже в наши дни к анаграммам обращается поэт Дмитрий Авалиани. Блистательный палиндромист, он и здесь добивается великолепных результатов. Как и в его палиндромических произведениях, рациональное решение поэтической задачи только усиливает мощность стиха:
Аз есмь строка, живу я, мерой остр. За семь морей ростка я вижу рост. Я в мире — сирота. Я в Риме — Ариост.
Каждый может проверить звукобуквенное соответствие слов. Думаю, неточности здесь не нашел бы и сам Лудовико Ариосто (в русской традиции — Ариост), писавший на латыни и итальянском в конце XV — начале XVI в.
Более двадцати лет работают с анаграмматическим стихом Елена Кацюба и Константин Кедров. Их поиски базируются на философском и филологическом анализе произведений как близких, так и далеких предшественников, вплоть до эзотерических текстов гностиков. Константин Кедров последовательно разрабатывает поэтико-философские основания поэтического континуума. Важнейшим следует признать усиленно закрепляемый им термин «выворачивание». Этот термин потенциально обладает широчайшим спектром, в конкретном же случае он лигитимизирует словесную комбинаторику, множественные поэтические «операции» по переразложению слова.
Свои пути в комбинаторной поэтической технике нашли Анна Альчук, Валерий Шерстяной, Александр Федулов, Елена Сазина, Бернхард Замес. Все эти поиски объединяет обращение к древней форме плетения словес, «слововарево», если воспользоваться названием одной из книг А. Альчук.
Но обратимся снова вспять, к отголоскам барокко в первой половине XVIII века. «Искусственный» стих к этому времени уже значительно упростился, хотя силлабика была еще прочна. Знаменитая «реформа Тредиаковского» только начиналась.
В 30-е годы Михаил Собакин пишет стихотворение «Выслушав мой вопРОС, СИЯюща в свете...», отражающее военные события 1735-1736 гг. В этих стихах он использует не очень сложные приемы: соединение фрагментов стоящих рядом слов в новое (вопРОС СИЯюща; поКРЫ Мраком; изосТРИТЦА Тоя), вычленение из одного слова другого (увенчАННА), соединение двух односложных слов (СЕ МОЙ) и т.д. Такие приемы не являлись новинкой, но Собакин блестяще использовал их в одическом стиле. Сходным приемом воспользовался в начале следующего века Г. Р. Державин, разъединив имена На поле он и Бог рати он.
В XX в. гигантский толчок к новым соединениям и переразложениям слов дал Велимир Хлебников. Некоторые примеры были приведены выше. В случае с Хлебниковым у нас есть возможность обратиться к работам ученых разных стран, а в России в первую очередь к книгам В. П. Григорьева [13]. Словотворческая лаборатория Хлебникова представлена в них со всей основательностью и яркостью. Впрочем, отметим здесь en passant два случая, сходных с теми, что мы видели у Собакина и Державина. Во-первых, это прочтение фамилии «Синяковы» в названии поэмы «Синие оковы» [14: 33]. Во вторых, это автокомментарий Хлебникова к стихотворению «Кузнечик»: «Крылышкуя и т. д. потому прекрасно, что в нем, как в коне Трои, сидит слово ушкуй (разбойник). «Крылышкуя» скрыл ушкуя деревянный конь» [15: 194]. Нет оснований не доверять автору, но слово «Крылышкуя» имеет столь определенную семантическую окраску, что поднять из его глубин другое слово, вдобавок с еле различимым значением, под силу только самому автору. Или пристальному читателю. В частности, немало интересных анаграмматических построений в произведениях Хлебникова обнаруживает А. Е. Парнис. Всегда есть, конечно, опасность вчитывания, но порой обнаруживаются вещи поразительные. Например, недавно поэт Александр Федулов, разбирая стихи Пушкина в связи с его судьбой, уловил слово «анчар» в фамилии «Гончарова». Федулов рассматривает это фонетическое совпадение как диктат судьбы.
Однако новый этап обостренной работы с элементами слова начали авангардисты.
Почти все поэты, связанные с футуризмом, пробовали слово на изгиб, на излом, на разрыв. Так, Неол Рубин в 1915 году выпустил книгу с длинным названием «Дум-дум. Стихомонстрэллы. Разрывные слова дум-дум. Романэски», в которой действительно есть разрывные слова. Например, он разрывает слово графиня и вставляет в него слово стройно, получается гра-стройно-финя. Наша современница Ры Никонова, добиваясь эффекта заумности, пользуется сходным приемом, который называет «переплетением»:
Ма умер стер ваза екая [15:25].
В связи с этими примерами самое время вспомнить «сдвигологию» Алексея Крученых. Понятие сдвига или стыка известно давно [16: 254, 289], это — неудачное сочетание звуков двух стоящих рядом слов; в результате такого сочетания могут образовываться новые слова. Классический пример из Пушкина: «слыхали львы» («Слыхали ль вы за рощей глас ночной...»). Подобных примеров Крученых в своей «Сдвигологии русского стиха» (тоненькой книжице 1922 году) набрал много. Порицая авторов, он сделал неожиданный вывод, впрочем, весьма характерный для футуристической практики. Кратко его можно представить так: сдвиг — ошибка, но если эта ошибка осознана, то ее можно поставить на службу творчеству. Таким образом сдвиг становится приемом, имеющим значение в образовании неологизмов, заумных слов и т. д. «Пырнет ногою важурные сердца...» — приводит пример Крученых, и далее пишет: «Слово «важурные» написано нарочно слитно, дабы подчеркнуть, что в данном случае сдвиг умышлен и желателен...» [17: 47]. Затем он переходит к «сдвиго-образу», сдвигу синтаксиса и сдвигу композиции, т.е. по сути дела переводит это явление из фонетико-графической сферы, чисто «формальной», в содержательную. Это не было новостью и для древнерусских авторов. Вот пример из Епифания Премудрого: «...Пророка ли яко пророческая пророчения протолковал еси и гадания пророк уяснил еси... яко пророк им был еси... апостола ли тя именую, яко апостольское дело сътворил еси и равно апостолом... столпом апостольским последуя...» Чешская исследовательница С. Матхаузерова, приводя этот пример из Епифания, пишет: «Не на пустом месте выросли «самовитые» стихи В. Хлебникова — его всемирно известное «Заклятие смехом»» [18: 283]. Сопоставляя древнерусские и авангардные приемы работы сo словом, Матхаузерова пишет: ««Словоизвитие» и «самовитое слово» это не статические звуковые пятна, украшающие текст извне, а динамические экстракты, постигающие смысл структуры знака и содержания» [18: 284]. «Словоизвитие», «извитие словес», «плетение словес» — весьма характерный прием древнерусской литературы — «дремало» около трех веков, чтобы вспыхнуть с неожиданной силой в XX веке. Будущие исследования покажут, в какой мере осознавалась эта связь российским авангардом. Во всяком случае, обращая внимание на «словостроки» Василиска Гнедова, владевшего, по его признанию, «ежеминутно 800000000001 квадратных слов» [19: 358]; следует сказать, что свои стихи, состоящие из «словостроков», он помечал иногда датами по Рождеству Христову, может быть, тем самым отсылая к традиции. Тонкий аналитик творчества Гнедова Сергей Сигей, учитывая связь этих стихов со старославянскими текстами, где слова писались слитно, и только титла обозначали концы и начала слов, подчеркивает принципиальное отличие стихов Гнедова от произведений древнерусской словесности — возведение способа письма в «поэтехнический прием»: «Строй-единицей здания текста оказалось не слово, а строка, понимаемая первозданной магмой, нечленимой и протяженной. Угадываемые слова даны в длительности, сплаве»[19: 155]. Обратимся снова к современности. Новое поэтическое движение, зародившееся еще в 50-е годы и набравшее силу к 80-м годам, самым активным образом обращается к различным типам анаграмм. Настало, очевидно, время осознанного синтеза всех трех периодов переразложения слова. Один из тех, кто устремлен к такому синтезу — Александр Горнон. Определяя движение слова в поэтике Горнона как движение от «сдвига» к «морфемной волне», Борис Шифрин пишет: «С одной стороны — эстетика идеально получившегося фокуса: части так прилажены друг к другу, что и шва не заметить, с другой — шарада, погружающая нас в мир речевой спонтанности. Безобидность склеивания (разламывания) кажущаяся. Растет странность, деформированность, возникают обрывки, фантомы, пришельцы... потому что становится заметна — крупным планом — сама субстанция речепотока» [20: 33]. По верному замечанию Б. Шифрина, благодаря «морфемной волне» корень слова лишается преимущества перед другими морфемами [20: 34]. Горнон чувствует себя в слове, как рыба в воде, он плывет в нем легко и свободно, но в то же время это плавание по определенным правилам, конструктивное. Поэзия возникает именно вопреки обычной установке на поэтичность, но не методом контраста, характерного для антиэстетизма, а методом сплавления слов из разных речевых пластов. Визуальный характер стихов Горнона очевиден, наглядность ломки строки и слова — необходимое условие. Но Горнон идет дальше, он создает своего рода стихокартины, ведь «морфема... почти проступает вещью» [20:34]. Очень значима в этих стихах фонетика, обостряемая чтением вслух. Если Горнон находит стыки смыслов в объединении слов (кажется, только поле страницы удерживает его от развертывания строки в бесконечность), то Генрих Худяков неутомимо рассекает слова до одной-двух букв:
Сан- Кт- Ле- Ни- Нгр- Ад- ...Ст- Олп- Ов и т. д.
Слова как бы раскатываются горошинами. В каждой горошине свой смысл, чаще всего скрытый при обычной (легатной) записи слова. Обрывки слова складываются и в знакомую матрицу, но это происходит после того, как эти осколки вдоволь наокликают друг друга, вдоволь натешатся своей внезапно обретенной свободой (по воле поэта!).
Независимо от спазматических перекусов слова у Г. Худякова возник «ребризм» Ры Никоновой, «т.е. членение слова на рядом существующие куски» [21: 25]:
отс - -утс- - -твие - .
Можно подумать, что это уже предел разложения слова. Но слово может жить даже без начала и конца, угадываясь лишь по тому, что останется:
черный дом
черный сор
мерку кит сним
ает
(Алексей Крученых)
Литература
- Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.
- Харджиев Н., Тренин В. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970.
- Розенталь Д. Э., Теленкова М. А. Справочник лингвистических терминов. М., 1972.
- Иванов Вяч. Вс. Об анаграммах Ф. де Соссюра // де Соссюр Ф. Труды по языкознанию. М., 1977.
- Григорьев В. П. Поэтика слова. М., 1979.
- Григорьев В. П., Ковтунова И. И., Ревзина О. Г. и др. Очерки по истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль: Общие вопросы. Звуковая организация текста / Под ред. В.П. Григорьева. М., 1990; Григорьев В. П., Кожевникова Н. А., Петрова З. Ю. Материалы к словарю паронимов русского языка. М., 1992.
- Эйхенбаум Б. О поэзии. Л., 1969.
- Брик О. М. Звуковые повторы // Поэтика. Сборники по теории поэтического., языка / I, II. Пг., 1919.
- Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987.
- Сазонова Л. И. Поэзия русского барокко. М., 1991.
- Велимир Хлебников. Собрание произведений в 5 т. Л., 1933. Т.5.
- Григорьев В. П. Грамматика идиостиля: В. Хлебников. М.,1983; Он же. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. М., 1986.
- Седакова О. А. Велимир Хлебников — поэт скорости // Русская речь. 1985. № 5.
- Велимир Хлебников. Собрание произведений: в 5 т. Л., 1933. Т.5.
- Ры Никонова. Письмо к автору книги от 15 мая 2001 г.
- Квятковский А. Поэтический словарь. М., 1966.
- Крученых А. Кукиш прошлякам. Москва-Таллинн, 1992.
- Матхаузерова С. «Словоизвитие» и «самовитое слово» // Исследования по древней и новой литературе. Л., 1987.
- Василиск Гнедов. Собрание стихотворений / Вступ