София. В поисках мудрости и любви. (3)

 

Эпизод третий

Labor sub tecto. Борьба с безработицей

 

 

Под мостом, между массивных железобетонных опор, находиться было не слишком уютно. Зато здесь можно было переждать грозу, слушая громовое эхо, наблюдая за каплями дождя, стекавшими по перекрытиям, любуясь рекой, в которой плавали привидения дождевых туч. Единственное, что омрачало его умиротворенное состояние, так это комары. Надо сказать, это были особенные, городские комары, которых можно было повстречать только в мегаполисах.

Они летали бесшумно, садились где-нибудь в сторонке, чтобы изучить потенциального донора. Только затем они осмеливались вонзить тонкие хоботки, не причиняя при этом никакой боли. Но самое поразительное состояло в том, что они прилетали и без того пузатые от чьей-то крови! Они пили кровь не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы оценить ее вкус. Было похоже на то, что кровь волновала их исключительно с научной точки зрения — для оценки густоты, уровня сахара, питательности. О, эти комары были искушенными гурманами! Совсем не то что дикие деревенские дурни. Питаясь из поколения в поколение кровью городских обитателей, они сами становились им под стать и, наверное, тоже считали себя венцом комариной эволюции.

Дождавшись окончания грозы, он спрыгнул с бетонной плиты, отряхнул руки от пыли и вышел из под моста на обочину дороги. Широкая асфальтовая дорога, без единой трещинки, вела его на окраины города — туда, где возле складов оптового рынка скапливались большегрузные фуры и компактные газельки-термобудки. Они подъезжали к ангарам, внутри которых кипела работа — к машинам то и дело подбегали грузчики, забрасывая на борта коробки, мешки, полиэтиленовые паки. Они сновали туда-сюда, прогибаясь под тяжестью, словно крохотные муравьи. Длинные цепи большегрузов подъезжали и выезжали с оптового рынка, а грузчики непрерывно их обслуживали с раннего утра до позднего вечера. Безусловно, во всех этих перемещениях был некий смысл, однако он полностью терялся — исчезал, как исчезает замысел киноленты, если ее прокручивать в ускоренном темпе. Здесь по-особенному ощущался бешеный ритм урбанизации, в котором быстро прокручивались целые десятилетия, прожитые незаметно и наспех. Прожитые в парадоксальном одиночестве среди множества других людей.

Солнце быстро высушило асфальт. Воздух вблизи ангаров наполнился шумом обгонявших его машин. Он шел не спеша, по самой кромке дороги. Была в этой пешеходной неторопливости какая-то роскошь, недоступная тем, кто проезжал мимо, не замечая в круговороте времени самой жизни. Не замечая взросления детей, роста деревьев, смены времен года. Он тоже многого не замечал, а кое-что не хотел замечать в принципе. Иногда ему хотелось полностью остановиться — бросить вызов всему этому земному притяжению и замереть, погрузившись в самадхи. И пускай меняются времена года, пускай взбивается пена облаков на небосводе, пускай восходит и заходит светило, пускай из почвы пробивается трава, видоизменяется ландшафт, расположение звезд, облик планеты.

Возможно, тогда бы он уловил неисчезающий смысл того, что оставалось за кадром жизни, — стертую грань между зрителем и действующим лицом, между внешним и внутренним миром. Ощутил бы присутствие непрерывного сознания во всем происходящем, где бы оно ни происходило — в настоящем или в воображаемом мире. Ему самому было непонятно, отчего и для чего у него возникла эта привычка постоянно о чем-то размышлять, читать старомодные книги, которые почти никто теперь не читал. Ему еще ни разу по-настоящему не пригождалось ничего из того, над чем он так много и напряженно думал. Так для чего была дана человеку эта способность, если она никогда не пригождалась, если она никогда напрямую не соприкасалась с окружающим здесь-и-сейчас-существованием? Он надеялся найти ответ, он почему-то чувствовал, что однажды сумеет его найти.

Проходя мимо рынка, он наблюдал, как на противоположной стороне дороги разгружают фуру с газировкой, и понял, что ему страшно хочется пить. Пошарив рукой в кармане, он убедился, что денег в кармане не было, если не считать монетку достоинством в 50 копеек, которая запрыгнула ему в руку и теперь издевательски блестела в ладони. Ему вдруг вспомнилось его социалистическое детство, когда на 50 копеек можно было купить целых десять кружек отменного кваса, который разливался из большой бочки возле кулинарии, и усмехнулся. Память подсказывала ему, что в принципе такое возможно. Более того, он точно знал, что собственными руками покупал большую кружку за 5 копеек, а стаканчик кваса за 3 копейки. Однако теперь ему не хватило элементарной дерзости поверить в эти сбивающие с толку цифры. Он был будто околдован, загипнотизирован вездесущей товарно-денежной системой. Деньги — они всегда находились где-то в будущем, и они всегда исчезали где-то в прошлом. Они являлись всего лишь искусственным заменителем времени, необходимого для достижения некоторых целей. И это время вычиталось из жизни человека, из его собственной жизни. Тысячелетия непрерывного труда куда-то бесследно исчезали, и этого совершенно никто не замечал.          

Он приблизился к ангару, возле которого топтался рослый мужик в синей кепке и в рабочем полукомбезе такого же цвета.
— Здрасте, у вас простой воды не найдется?
— У нас все найдется, — ответил складской работник. — Только это оптовый рынок. Сечешь? К нам обычно на машинах приезжают тариться. Ты в руках, что ли, воду понесешь?
— А просто так попить не дадите?
— Просто так даже мухи не летают! — усмехнулся весельчак. — Ладно! Так и быть, заходи.
Евгений вошел в просторный тенистый ангар, где громыхали тележки с поддонами, где пахло лапшой быстрого приготовления, соусами, мукой, сырами, колбасами, шоколадными пряниками и бог знает чем еще. Прилавки в ангаре были до отказа забиты паками с минералкой, ящиками бананов, апельсинов, винограда, всевозможными йогуртами, тугими связками мясных деликатесов.
— Держи! — мужик в полукомбезе открыл и передал Евгению банку газировки.
— Спасибо, — поблагодарил Женич, пригубив прохладный напиток.
— А сам ты откуда взялся?
— Оттуда, — Евгений мотнул головой за плечо.
Кладовщик сунул руки в карманы полукомбеза и критически осмотрел Евгения с ног до головы.
—  И куда направляешься?
— Туда, — Евгений указал подбородком на дорогу.
— Правда, что ли? А паспорт у тебя имеется?
— Есть, а что?
— Грузчик с дальнего склада уволился. Если никуда не торопишься, могу халтурку предложить.
— Что делать?
— Скоро фуру подгонят с сахаром, а у меня людей не хватает. Хорошо поработаешь — хорошо заплачу.
— Рублей триста будет?
— Даю пятьсот плюс сухой паек.
— Договорились, — недолго думая согласился Женич.

— Запиши его в смену, а там посмотрим! — крикнул мужик, постучав в стекло кассы, за которой сидела девушка с фирменным логотипом на полновесной, дородной груди, которая, судя по всему, была призвана приподнимать не только лацканы халата, но и продажи всей торгово-оптовой компании. Работа на дальнем складе была не из легких. В тупик перед бетонированной платформой подгоняли прицепы с грузом. По специальному желобу с прицепов спускались мешки, которые затем перекладывали на автопогрузчик, развозивший их по складу. Евгений трудился до седьмого пота, перетаскивая и аккуратно складывая мешки с сахаром на поддоны.

— Да не торопись ты! Как там тебя? — махнул рукой кладовщик, принявший Евгения на работу.  — Это же не олимпийские игры, золотую медаль не дадут!  

Его звали Валерий, он был руководителем склада и душой компании. Бригада грузчиков его уважала. Чувствовалась в нем и деловая хватка, и строгость хозяина, и душевная доброта. А пошлые шуточки, которые он себе позволял отпускать, были больше на показ, чтобы всех взбодрить. За маской неунывающего хозяина он скрывал совсем другого человека. Так делали все — у каждого в коллективе появлялась такая маска. Однако через пару десятков лет она прирастала так сильно, что сам носитель, порой, забывал о том, кто под ней находится.

— Давай, Жэка, к нам! Посиди немного, — подозвал его Валерий. — Рекламная пауза!
— Пфу-у, — выдохнул Евгений, вытирая лицо и подходя к остальным грузчикам, отдыхавшим на поддонах возле ангара.
— Хорошо справляешься. Раньше грузчиком не приходилось работать?
— Было дело, — улыбнулся Женич, отмечая про себя наблюдательность Валерия.

— Я сразу понял — наш человек! Знаешь, Жэка, что я тебе скажу?  Профессия грузчика одна из древнейших… — с интонацией наставника произнес Валерий, вызывая у мужиков дружный хохот. — Грузы, они ведь как люди, бывают разных фасонов: сыпучие, огнеопасные, жидкие, сухие. Были они до нас, будут и после нас, следовательно…

Он обвел бригаду глазами, желая, чтобы кого-нибудь продолжил его мысль.

— Следовательно, без работы мы не останемся, — простуженным голосом отозвался мрачный водитель автопогрузчика.
— Верно, Михалыч! — тут Валерий многозначительно указал пальцем вверх. — По крайней мере, пока на этой планете, продолжает действовать сила гравитации. Вы со мной согласны, коллега?

Он поставил локоть на мешок сахара и подпер подбородок кулаком, адресуя шутливый вопрос Евгению. Бригада замерла в ожидании, что он ему ответит. В такие моменты в любом коллективе решалось, как дальше относиться к новичку — стушуется он, сумеет выкрутиться или, может, обидится? Евгений не собирался здесь задерживаться так что ему, по большому счету, было все равно, как к нему будут относиться.

— Каждый перемещает свое тело, поэтому мы все в некотором смысле «грузчики». Недаром слова «груз» и «гравитация» происходят от одного корня «гуру». Что на санскрите это означает «весомый», — тем же шутливо-научным тоном ответил Женич.

Кладовщик молча пожал Евгению руку и добавил:

— А я Михалыча все никак понять не мог! Что он все выговаривает: «Не правильно гуртуешь! Не правильно гуртуешь!»... Нет, чтобы по-русски сказать: «Не правильно грузишь». Думал, Михалыч у нас один такой деревенщина, а он, оказывается, со мной на древнем языке говорит!
Мужики опять рассмеялись, и сам Михалыч, вроде, повеселел от этих слов. 
— Ну, все! — Валерий громко хлопнул в ладоши. — Теперь за работу, еще четыреста мешков осталось!

После окончания разгрузки Евгений подошел к окошку кассы, стараясь никому не показывать боль  в спине.

— Выпиши ему семьсот рублей, — распорядился Валерий, обращаясь к девушке по ту сторону перегородки.

Кладовщик не обманул и заплатил даже больше, чем Евгений рассчитывал получить. Радостно сунув деньги в карман, Женич последовал за Валерием в столовую, на дверях которой висела табличка «Только для персонала».

— Вадик, ты за старшего! — крикнул Валерий парню с грузовой тачкой.

Они вошли в небольшую комнатушку, интерьер которой чем-то напоминал пивной паб. Валерий ополоснул руки, заглянул в холодильник, вынул оттуда пакет с полуфабрикатом, обернутый пленкой, и положил разогреваться в микроволновку.

— Бери что хочешь, Жэка, — гостеприимно предложил кладовщик. — Здесь у нас что-то типа шведского стола.

Женич взял упаковку пюре, раздобыл в холодильнике ломоть копченой курицы, налил сока и прихватил сдобную булочку. Такой ужин случался у него не каждый день. По правде говоря, он ему показался даже шикарным. Почти таким же шикарным, как три дня назад, когда Евгений пробовал устроиться официантом в ресторан. Однако щепетильное искусство, коим является натирание до блеска бокалов и разливание в них дорогих вин, оказалось ему не по силам. Он с трудом вынес инструктаж, обслужил двух клиентов — и все. Этого ему хватило. Денег нисколько не заплатили, зато накормили до отвала вкуснейшими салатами из креветок, с кунжутом и ароматными пряностями.

— Спина не болит? — спросил кладовщик, выдавливая себе в тарелку добрую порцию кетчупа.
— Немного, — сказал Евгений.
— Работа тяжелая, что верно — то верно. Но жить можно, в нашей конторе грузчики тысяч по двадцать пять в месяц имеют. Бывает и больше, — Валерий сделал маленький глоточек кофе. — Это я к тому, что если нужна работа, можешь завтра официально устроиться. Кстати, ты на кого учился?
— На историка вообще-то, — усмехнулся Женич.
— Так вот откуда эти познания, — Валерий покрутил кистью руки где-то над головой. — Ты не поверишь, но я сам по специальности инженер-конструктор баллистических ракет.
— Ничего себе, — перестал жеваться Женич.
— Было это, конечно, давно, еще до Ельцинского путча. Страшно подумать, как я тогда ликовал. Думал, наконец, заживем! Ельцин, он же был наш, уральский. А что вышло? — развел руками Валерий. — Какой там институт, какие ракеты? Целую страну задарма продали. До сих пор сердце ноет.
Кладовщик потер грудную мышцу под лямкой полукомбеза.
— А вернуться в специальность не хотелось?
— Ты что, какой из меня теперь специалист? Голова совсем не та стала. Это в твоем возрасте можно за любое дело браться, — Валерий серьезно взглянул на Женича. — Хочешь совет? Можешь поработать у нас пару месяцев или год, если понравится. Но потом лучше уходи, как только появится возможность.
— Знать бы еще куда?
— Ты же сам сказал — «Туда», — Валерий выставил подбородок вперед. — Если останешься на складе, станешь, как я. Ничего в своей жизни, кроме этого ангара, не увидишь.

Евгений попробовал представить, каким он станет лет этак через десять-двадцать. Он видел себя простуженным грузчиком, трудягой на производстве, провинциальным учителем, мелким чиновником. Больше ничего не выходило. Кем еще он мог стать, не умея подсиживать коллег, заниматься распилом бюджетных средств, не умея наживаться за чужой счет? В самом деле, почему кладовщик Валерий, не растерявший за многие годы душевной доброты, тоже не стал тем, кем мог? Почему в этом мире все было не так, как могло быть?

Евгений пожал плечами:

— Иногда мне самому кажется, что на всех людей наложено какое-то проклятье. Все делают вид, что счастливы, но настоящего счастья почти не осталось. Кругом одна показная радость, а то, что по-настоящему важно, выбрасывается и забывается.
— Жизнь — тяжелая штука, Жэка! И чем дольше живешь, тем тяжелее она становится, — сказал кладовщик. — Если не будешь заниматься показухой, как это делают все, долго не протянешь. Тебя выжмут, как лимон, и ничего от тебя не останется.
— Жизнь становится тяжелее, потому что с каждый разом лицемерить приходится все больше и больше. Взять хотя бы науку. Мы мало что знаем даже о собственном сознании, но делаем вид, что владеем истиной в последней инстанции. Мы не понимаем, как нематериальные вещи, вроде математики, влияют на реальность, преобразуют мир. Выходит, мысли и образы тоже имеют определенный вес, только баланс между материальным и духовным катастрофически нарушен.
— А если возникнет баланс, то что? Невесомость наступит? — усмехнулся кладовщик.
— Нет, конечно, но думаю, жить стало бы легче. Это как ощущение полета во сне, всем известно, что человек сам по себе не летает, но мы же это ощущаем.
— Только в детстве, это особенность растущего организма, — уточнил Валерий.
— А может, растущего сознания? В зрелом возрасте такое тоже случается. Дело не в росте тела, а в балансе между телом и сознанием — в том, что развитие нашей материальной культуры не соответствует духовному развитию человечества.

Валерий убрал тарелку со стола и хлопнул Евгения по плечу.

— Похоже, к нам на склад пожаловал настоящий гуру! Да, ты не боись, Жэка! Общество у нас приличное. Бахрутдин был преподавателем русского языка под Самаркандом. Михалыч — заслуженный металлург. Завода давно нет, а заслуженный металлург остался. Мировой мужик, я тебе скажу! Вадик в горном институте учится. А гендиректор наш вообще в Москве баумановку оканчивал… Так что, ждать тебя завтра или нет?
— Да, я приду, — кивнул Женич. — До завтра!

Евгений вышел из ангара и отправился восвояси. Все-таки было что-то загадочное в этом ангаре, где инженеры, физики, металлурги, учителя перетаскивали сыры и колбасы, импортные окорочка, пакеты в заманчивых упаковках с надписями на английском языке. И он тоже почему-то придет сюда завтра, чтобы вместе с ними все это перетаскивать.

На конечной остановке он сел в трамвай, доехал до центра и отправился бродить по ночному городу. Он прогуливался по Набережному парку, смотрел на волны в реке, на багровый закат, который раздвигался между двумя гуталиновыми тучами в едва заметной демонической усмешке. Потом он заснул на скамье, увидев во сне странное место. Он зашел в целый город, построенный из ящиков и коробок. Вокруг него вырастали высокие, покосившиеся башни из сломанных поддонов, громадные сооружения из картонных и полиэтиленовых упаковок. Он пробегал по пустынным улицам города, и никак не мог найти выход. Потом он залез на одну из башен, чтобы сориентироваться, но за чертой города простиралось бесконечное поле, заваленное такими же ящиками. Он почувствовал себя погребенным заживо, приговоренным к утилизации в этих трущобах, из которых не было выхода. Ему казалось, что всех людей в городе тоже давно утилизировали, и весь мир как будто был приговорен к тотальной утилизации.

В глубине души он верил, что сможет выбраться. Он бежал и бежал, сам не зная куда, пока не заметил на безжизненной земле зеленый росточек. От него исходили ветви, которые стали быстро расти. Ствол тоже многократно увеличился в размерах, ломая вокруг себя небоскребы из ящиков и очищая землю. Проснувшись в парке, он открыл газа — и увидал, что высоко над ним продолжали раскачиваться раскидистые ветви деревьев.

X
Загрузка