Кладезь гениальности. Гений Достоевского

 

(Начало) 

            У  Фёдора  Михайловича  Достоевского  был  совсем  другой  Гений.  Сурового  и  созерцательного  нрава. Он  также  умел  создавать  параллельные  реальности, но  каторга, будь  она  неладна,  всё  испортила.
            В остроге  ни  о  какой  уединённости  и  думать  нечего. Достоевский  среди  каторжан  и  днём  и  ночью. Трудно  создавать  параллельные  реальности  сразу  для  многих  людей. Но  это  полбеды. Были, конечно,  рядом  с  Фёдором  Михайловичем  и  достойные  люди, которые  за  правду  пострадали,  или  по    злому  доносу,  или  по  несчастному  недоразумению — да  мало  ли! Но  находились  среди  заключённых  и  убийцы, и  насильники,  и  всякие  с  подленькой   сутью. Эта  мерзость  человеческая, которую  и  людьми-то  назвать  нельзя, существует  только  в  одной  реальности.  Их  реальность  никак  нельзя  умножить,  это  просто  невозможно.         Такой  уж  закон  жизни, который  никак  не  повернёшь, не  изменишь.
            Этот  закон  хоть и  мудрый, на  котором  жизнь  держится, но  так  получается, что  много   хороших  и  прекрасных  людей  от  него  страдают. Как  ни  больно,  но  нельзя  для  хорошего  человека  ничего  сделать, если  рядом  с  ним  мерзкий  человек  завёлся. Просто  невозможно  помочь, и  никто  не  поможет.
            Поэтому  Гений  Достоевского  даже  и  не  пытался  наверху  разрешение  выхлопотать. В  мрачной  безысходности  перемог  годы  каторги и  за  это страшное  время    разучился  множество реальностей  создавать. И  когда  Фёдор  Михайлович  вернулся  к  писательскому  ремеслу, вынужден  был  Гений  собирать  весь  материал    из  обыденной  жизни. А  жизнь  человеческая… эх, какой  только  гадости  и  грязи  в  ней  не  сыщешь!
 
  
С. Косенков. Портрет Фёдора Достоевского.  
           
        К  тому  же  пришлось  Гению   заниматься  недопустимыми  вещами. Он  влезал  к  Фёдору  Михайловичу  в  сознание. Он  руководствовался  тем  положением, что, дескать,  прошлое  существует  только  в  сознании  людей, а  воспоминания  всегда  незаметно  поменять  можно. Подложит  Фёдору  Михайловичу  нужный  текст,  а  ночью  так  устроит  память — и  на  утро  писатель  хорошо  помнит, что  это  он  написал.  Ловко,  что  и  говорить, вот  только  после  таких  грубых  вмешательств,  бедный  Фёдор  Михайлович    тяжёлыми  припадками  эпилепсии  страдал. Но  это  полбеды, страшное  то, что  Фёдор  Михайлович  Гения  своего  видеть  мог… Иной  раз  как в  падучую  грохнется, так  и  Гений  тут  как  тут.           
            Но  иногда  Гений  действовал  уж  вовсе  изощрённо.  Хоть  взять  тот  сюжет  из  «Преступления и наказания».  Его  Фёдор  Михайлович  тоже  из  жизни  подсмотрел.  А  ведь  настоящая  история  совсем  не  похожа  на  то,  что  в  романе  получилось. Это,  вишь, Гению  так  захотелось,  чтобы  по  его  мыслям  вышло… Впрочем,  всё  по  порядку. 
            Вот  настоящая история  Родиона  Раскольникова  и  старушки процентщицы, рассказанная  самой  Алёной  Ивановной.
Я-то  грамоте  не  шибко  обучена. Букву, конечно, понимаю,  мало-мало  могу  ишо  письмо  по  слогам  прочитать, а  тую  толстущу  книгу, что  писатель  про  нас  с  Родей  написал, мне  и  вовек  не  осилить. Родя  мне  и  обсказал, как  там  написано. Он-то  из студентов, ему  за  книжкой  посидеть — дело  свышное.
Так  я  о  книге  об  этой. Ох-хо-хошеньки, и  над  кем  энто  писатель  смываться  вздумал? Над  бедными  людьми. Ладно-то  мне, старухе,  попало, а  Родя  пошто  пострадал? И  у  Сонечки  девья  честь вымарана — нешто  так  можно? У  них  вся  жизнь  впереди — как вот  теперича  людям  в  глаза  смотреть? В  энтой  книге  и  близко-то  нетути, как  всамделе  было.
            Послушай  лучше  всюю  правду  да  передай  писателю, чтобы  скорей  книгу  менял  и  людей  не  морочил.
            Мы-то  с  Родей  рядышком  живём,  а  до  поры  до  времени  даже  не  здоровкались. А  зазнакомились занятно. Влюбился  он тогда  в  Сонечку, в  дочку-то  этого  пьяницы,  Семёна  Мармеладова. Хотя,  что  я  говорю, падчерица  она  ему. Ладноть, не  о  том  я. Дело  молодое, вот  и  придумал  её  в  театр  пригласить,  на  представление. Первое свидание, а  у  него   дыры  в  карманах  — ни  копейки. И  угостить  барышню   нечем,  и  на  цветы  денег-то  нет.
            Тут  я  его  и  увидела. Вдали  от  дома,  на  самом  Невском, главном-то  пришпекте. Сидит  он себе  грустный  на  лавочке,  голову  привесил  и  тяжко  так  вздыхает. Как  сердцем  почуяла, что ему  помощь  нужна. И  ранешно-то  жалко  его  было. Хозяйка-то  его  сколь  из  дому  грозилась  выселить!
            Сама-то  я  поговорить  люблю. Пожалуюсь  на  жизнь, о  горестях  и  болячках  расскажу, мне  и  легче  становится.  Подсела  я  к  Роде, ага,  и  царя-батюшку  помянула,  и  про  ноженьки  больные…
            А  он  слушает,  слушает,  и  видно, что  не  по  нраву   ему, а  обидеть  меня  как-то  совестно.  Потом  всё-таки  не  выдержал.
            — Вы  меня, — говорит, — с  кем-то  путаете…
            Я  с  ним  соглашаюсь.
            — Путаю,  сынок,  путаю… — говорю. — Очень  уж  ты  на  внучонка  моего  похож, вылитый  Ваня (это  я  так  сказала,  для  беседы).  Вижу  я, грустишь   отчего-то,  беда,  что  ль,  стряслась?
            Родя  вздохнул  и  говорит:
            — Беда, не  беда,  а  хорошего  мало, — ну  и  рассказал  о  своей  кручине. 
            А  мне  прям  смешно  стало.
            — Разве  ж  это  беда! — говорю. — Насмешил  старуху. Первое  свидание — дело  святое,  давай  хошь  я   денег  дам.  Сколь  надо-то?
            Маленькую  вовсе  сумму назвал. Я  эдак  удивилась  для  виду  и  говорю:
            — И  всего-то?! Да  у  меня  поди  и  с  собой  есть.
            Порылась   у  себя  в  сумке  и  достала,  сколь  надо. Да  ещё  с лихвой  добавила. Родя  давай  отказываться, а  я  и  слушать  не  схотела.
            — Бери-бери, — говорю, — лишнем  не  будет.
            Эх,  прослезился  ажно, сердешный. Чуть  ли  не  на  коленях  меня  благодарил. Потом  на  свое  свидание  на  крыльях  полетел. В  театр-то  этот.
            После  того  стал  Родя  ко  мне  в  гости  забегать.  Со  мной  сестра  Лизавета  живёт,  мы  с  ней  кое-как  век  и  коротаем. Я-то  уж  лет  пять,  как  овдовела. А  без  хозяина  в  доме  каково? То-то  и  оно. Ну,  Родя  скоренько неполадки  по  дому  исправил,  всякую  приспособу  починил;  где и  мебелишку  переставил — в  общем, везде  приложился,  где  мужски  руки  надобны. А  заболею  я,  он  и  в  аптеку  сбегает,  и  до  магазейну. Да  и  поговорить  нам  друг  с  дружкой  интересно.  Иной  раз  и  вместе  с  Соней  заглянет.   Ладненько  тогда  у  них  на  свидании  сложилось. Мне  потом  так  и  сказали:  вы,  баба  Аля,  наш  ангел-хранитель, до  конца  жизни  вам  благодарны.
Я  смеюсь:
—Тоже  мне  нашли  андела, увидит  кто — спугается. Вы  так  и  так  друг  от  дружки  никуда бы  не  делись. До  моих  годов  доживёте,  узнаете,  какая  она,  судьба-то. На  венчание  небось  позовете  старуху?  А  не  позовёте,  я  и  так  рада-радёхонька. Главное,  чтобы  у  вас  всё  ладненько  было.
А  Родя  с  Сонечкой  чуть  ли  не  хором:
— Что  вы,  бабушка,  вы  у  нас  первый  гость  на  свадьбе  будете! 
            Как  родные  они  мне  стали. А  потом  беда  стряслась.
            Онисий, тартыга  запойный,  меня  топором-то  стукнул. Думал, окаянный,  прости  Господи, что  у  меня  денег  полный  сундук. Это  у  меня-то, у  несчастной  вдовы?  Я  его  трезвым-то  никогда  не  видела, сущий  зверь,  хуже  и  нетути. И  куда  царь-батюшка  смотрит, коли-таки  душегубцы  промеж  людей  живут? Я  домой-то  заходить  стала, а  он  меня  на  лесенке  подкараулил. Втолкнул  в  сенки,  я  и  закричать  не  успела. А  далее  уж  и  не  помню. Родя  мне  потом  сказывал. Бог  его,  видно,  ко  мне  послал, не  допустил  злодейства.  
            Дверь-то  не  заперта  осталась.  Родя  в  квартиру  прошёл, глядит:   я  на  полу  лежу,  возле  головы  весь  пол  в крови. Топор  тут  же  рядышком. Кинулся  он  ко  мне  и  обнаружил,  что  я  ещё  дышу,  жива,  стало  быть. Испугался,  говорит,  сразу  фельдшера  вызвал,  сам  ревёт  надо   мной,  слезьми  обливается.
            Доктор  приехал,  а  Родя  чуть  ли  не  на  коленях  умолял,  просил  спасти  меня.  Так-то  вот. Тот  не  ахти,  как  старухе  обрадовался.  Охота,  что  ль,  с  нищенкой  возиться? Рецептик  какой-то  выписал, голову  обмотал  да  и  сказал, сердешный, что  не  доктора, а  попа  звать  надо.  
            Видать, Богу  было  угодно, срок  не  вышел, не  забрал  он  меня.       Родя с Соней  за  мной  как  за  малым  дитём  ухаживали. Лизавета  тожеть. Так  потихоньку  с Божьей  помощью  и  выкарабкалась. Сейчас  вот  живу. На  той  неделе  Родя  с  Сонечкой  приходили, ребятёнка  показывали. Девчушка  хорошенькая,  ласковая, ручонки  так  и  потянула,  так  и  потянула…  Дай  Господи  ей  материну  красоту  взять  и  отцово  доброе  сердце.
            Вот  такую  историю  Алёна  Ивановна  рассказала. Каково? Ну, Фёдора  Михайловича  тоже  обвинять  нельзя. Знал  он  об  этой  истории,  знал. Он-то  как  раз  и  хотел  всю  правду  написать,  да  вот  Гений  ему  не  позволил…
            И  случилось  это  вот  как.
            Так  поразила  Достоевского  трогательная  забота  о  старушке,  что  он  тут  же  сел  книгу  о  Родионе  и  Алёне Ивановне  писать. Даже  имена  не  поменял.  Очень  уж  хотел,  чтобы  Родя  на  весь  мир  прославился.
            Всё  как  есть  в  точности  передал  и  уж  собрался  было  в  издательство  рукопись  отнести, как  вдруг  в  одну  из  ночей, когда  он  работал  с  текстом,  его  видение  посетило. Так  вышло,  что  он  увидел… самого  себя. Впрочем,  не  впервой  это  с  ним. Привык  уже,  что  внутренний  редактор,  или  Гений,  как  сам  писатель  его  называет,  на  глаза  является.
            В  это  раз  Гений   напротив  в  кресле  раскинулся,  эдак  снисходительно  поглядывает,  а  то  и  насмешливо  вовсе. Расплылся  в  елейной улыбке  и  говорит:
            — Не  ожидал, не  ожидал, дорогой   мой, разве  это  литература?
            Фёдор  Михайлович  посмяк  сразу  и  с  дрожью  в  голосе  спрашивает:
            — Что-то не  так?
— Побойся  Бога,  что  это  ты  такое  написал?! Нет,  конечно,  стилистика  и  форма  безупречны. Я  бы  даже  сказал,  давненько  я  не  читал такой  прекрасной  прозы! Но  содержание,  тема… А  главное, нет  никаких  важных  идей.
            — Почему  же  нет? Любовь  к  ближнему,  доброта, благодарность...
            — Дорогой  мой,  ну  что  за  наивность?!  Это,  конечно,  всё  хорошо,  но  где  покаяние, где  борьба  души  и  мирских  страстей? Где  явление  греха? Вот  Родя  весь  у  тебя  такой  хороший,  добрый,  но  разве  ты  не  знаешь,  что  совесть  без  Бога есть  ужас?
            — Я  не  понимаю  этой  фразы,  вы, верно,  милостивый  государь,  хотели  сказать:  вера  в  Бога  без  совести есть  ужас?
            — Это  просто  смешно,  право, — скривился Гений.
            — Ну  как  же, совесть  ведь  и  есть  голос  Бога  внутри  нас? А  для  души,  главное,  чтобы  совесть  была  чиста  и  спокойна.
            — Для  души…  Не  надо  всех  этих  иллюзий.  Человек  без  греха — что  ангелы  без  крыльев.  Душа  должна  находиться  в  постоянных  муках,  в  поисках  истины.  Мы  же  договорились: не  согрешишь — не  покаешься, не  покаешься — не  спасёшься. А  тут  что?
            — Я, милостивый государь,  и  этой  фразы  не  понимаю.
            — Впрочем,  это  не  важно, — махнул  рукой  Гений. — Брось, дорогой  мой, тебе  выпало  быть  «ловцом  душ  человеков»,  а  ты  размениваешься  на  какую-то  нелепость, — и  будто  сам  испугался  своих  слов,  помрачнел  и  уже  раздражённо добавил: — Нет, это  исключено.  Я  не  позволю  уродовать  великий  дар. Или  меняй  что-нибудь  в  рукописи, или  я  тебе  больше  не  помощник. Хочешь  быть  бездарным  писателем? Без  меня  ты  никто!
            Сел  Фёдор  Михайлович  наново  рукопись  переделывать.  Поплакал,  конечно,   над  нелёгкой  долей  писателя, посетовал  на  жестокие  времена,  а  куда  денешься?
            Сколь  он  роман  коверкал  — ничего  не  скажешь,  повозился!  И  каждый  раз  Гения  что-нибудь не  устраивало. Но  однажды  новый  вариант,  видать,  так  ему  понравился,  что  он заключил  Фёдора  Михайловича  в  объятия и чуть  ли  не  в  щёку  клюнул.
            — Ну  вот,  совсем  другое  дело! Какой  неожиданный  ход!  Значит, сам  старушку,  хе-хе,  топором… Оригинально! За  двадцать копеек… За  идею! В  жизни  такой  интересной  книги  не  читал! Воистину  роман!  Романище!  А  Соня  наша — на  панели.  Это  же  просто  чудненько! Но… — Гений  замялся,  с  хитрецой  глянул  и  говорит: — У  меня  тут  есть  небольшая  идейка. Нет,  мне  всё  нравится, всё  весьма  изумительно,  но — нужно  сделать  небольшую  вставочку. Я  думаю, это  не  составит  большого  труда.
            Фёдор  Михайлович  насупился,  помрачнел, а Гений  как  ни  в  чём  не  бывало  продолжил:      
            — Старуху… конечно,  хорошо, но  этого  недостаточно. Дорогой  мой, можно  ли  так  сделать,  чтобы, скажем, после  того как  Родя  наш  старуху  того… ну,  топором, вдруг в  квартиру  неожиданно  заявляется  какая-нибудь  старухина  родственница  с  детьми… и  Родиону  ничего  не  остаётся…
            — С  какими  детьми?! Да  вы  что?!
            — Ладно, пусть  без  детей, одна, — замахал  руками  Гений, — но  пойми  же,    это  необходимо!  Одной старухи  слишком  мало! И  лучше,  если  бы  это  была  её  дочь…
            Писатель прям  опешил.
            — А  нельзя  ли, если  это  соседка  будет? — робко  спросил  он.       
            — Нет, в  нашем  писательском  труде  любые  тонкости важны. Поэтому — да,  лучше  дочь! И  необходимо,  чтобы  старуха была  ещё  жива,  когда  Родя  наш  дочку  того… ну,  топором.
            Фёдор  Михайлович  потерянно вытер  пот  со  лба  и  простонал:
            — Я  не  понимаю, зачем  всё  это?
            — Зачем,  зачем… — проворчал  Гений. — Мы,  в  первую  очередь, должны  думать  о  душах  людей,  а  не  развлекать  их. Только  через  очищение  и  покаяние  душа  преображается!  Только  так  она  может  постичь  истину.  Ну,  так  что?
            — Какое  же  это  очищение? — простонал  Фёдор  Михайлович. — Это  уже   изощрённое  убийство.
            — В  этом  и  вся  нескончаемая  милость  свыше.  И  чтоб  было  ясней,  ты  про  Соню  побольше  напиши. Таких,  как  Родя  наш,  как  раз  и  любят. Ясно  покажи,  что  Соня — это  дар  Родиону  за  его  жизненный  подвиг...  И на  каторгу,  и  на  край  света  пускай  она  за  ним  пойдёт. И  детишек  ему,  убийце,  нарожает.
            — Раз  так…  хорошо,  я  исправлю… Только… у  Алёны Ивановны  есть  сестра,  Лизавета  Ивановна,  тоже  старушка...  Может,  её?.. — писатель  потерянно  замолчал  и  вдруг  вовсе  взмолился: — Дочь  это!.. Это  же  кощунство  какое-то! 
            Гений  посмотрел  раздумчиво  куда-то  в  сторону  и  сказал:
            — Это  не  кощунство,  это жизнь.  Впрочем,  ладно, пусть будет  сестра.  Да… по-моему,  тоже  неплохо. Я  рад,  что  ты  прислушался  к  голосу  разума.
            Гений  с  довольства  крякнул  и  потянул  стопку  бумаг  со  стола  писателя.
            — А  это  у  тебя  что? Ну-ка, ну-ка… Новый  роман,  что  ли? «Сёстры  Карамазовы»… Название-то какое  глупейшее! Опять  отсебятину  накрапал… 
Последние публикации: 

Комментарии

Гений у Достоевского был не

Гений у Достоевского был не "сурового  и  созерцательного", а ехидного и подсматривающего все пакостное в человеке  нрава. Также не могу не задасться вопросом, а почему вы "досконально" читате Гоголя и Достоевского, писателей очень неприятных. Вопрос не к тому, что это плохие писатели. Об их гениальности и изобразительном таланте спору нет , но по-человечески они неприятны. Вы в вашей миниатюре, мне кажестся, хорошо уловили, как Достоевский исковеркал в угоду своему гению реальную историю. Так, то есть коверкая реальность,  пишут все писатели, но фантазии одних увлекают, а других, как у Достоевкого, Кафки, где-то даже Гофмана, отталкивают и отпугивают. Как можно "досконально" читать таких? Я понимаю, что раз такие писатели существуют, существуют люди, которые думают так же. Но почему?

Ответ

Да мне как раз в Вашем опусе многое непонятно, потому я написал не  комментарий даже, а именно вопросы к Вам. Простите за стиль и невоздержанность.

Конечно, лучше было бы просто как-то обменяться мнениями, а я вот вдруг сорвался. Почитайте мои статьи и ругайте их как Вам будет угодно. На критику нужно отвечать критикой, вот что мне "ясно и понятно".

"Преступление и наказание", вторая серия

Ну, вот опять наш Гений Завьялова талдычит о "реальности", которая  существует  только  в  одной  его - завьяловской якобы реальности. Опять же и вопрос: Какая "реальность" может быть в художественном тексте?

Нет, нам снова рассказывают глупую сказочку в качестве идиотского продолжения великого романа a la языком Достоевского даже не понятно с какой целью.  Да, глупость подобных авторов не меряна и не исчерпаема.

Ответ

 

                Плохо воспринимаете  подтекст, а  лезете  в  критики. Пробуйте  читать  текст  два, три  раза, тренируйте  воображение, -- может, что  и  получится. Мыслящие  люди, с  гибким  мышлением  даже  в  бредовых  идеях, в  парадоксах  найдут  для  себя  зерно  знания. Не  следует  забывать, что  талантливые  люди – это  люди  сомневающиеся. Они, конечно  же, не  воспримут  данный  текст  серьёзно, но,  может  быть, увидят  что-то  своё.   Что  касается  «реальностей», то  это  совсем  не  моя  идея, а  идея  многих  известных  учёных,  в  том  числе Нобелевских лауреатов. Впрочем, это  не  важно, это  художественная  литература. Нос  у  Майора  Ковалёва  тоже  не  мог  разгуливать  по  городу?  Вам  надо  обладать  более  широким  кругозором, чтобы  судить. А   вам  всё  ясно  и  понятно.

Настройки просмотра комментариев

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".

X
Загрузка