Русская революция в творчестве акмеистов (проблема метода: историческое событие в художественном высказывании)

 

(Начало)

 

 

VI

Мы видим, что акмеисты представляют как бы различные способы выбора своего пути интеллигенцией после Октябрьского переворота: от сознательных противников режима до носителей его идеологии (и членства в Компартии), от жертв тоталитарного чудовища до его трубадуров. Причём страшным образом личные судьбы акмеистов оказались как бы запрограммированы изначально: личными декларациями приверженности определённой системе ценностей (и жизненных и культурных) и всем корпусом художественно-опосредованной продукции: стихами, прозой, статьями и т.п., то есть выбор делался в одной системе координат, позволяющей быть не более чем эстетической, а верифицировался уже в такой системе, где от выбора зависела не качество строк, но сама жизнь.

Гумилёв, Мандельштам, Ахматова[1] – до конца соотносившие себя с акмеизмом в обеих его ипостасях: как школы-завершённости и как течения-длительности – стали жертвами новой системы.

Нарбут и Зенкевич – адамистское крыло акмеизма – попробовали сотрудничать с системой, но Нарбут – не сумевший уступить ей даже на эстетическом уровне – стал жертвой ГУЛАГа, Зенкевич поплатился молчанием и разрушением поэтического начала в себе.

И лишь Городецкий – до конца вымывший из себя «ересь» акмеизма – сумел приноровиться к «новому миру» и заговорить на обычном для советского писателя поэтическом «новоязе».

 

VII

Мы видим, что типологическая неоднозначность акмеизма как культурного объекта и его же репрезентативность позволяют нам некоторые вещи высказывать как бы впервые:

а) нетерминологически;

б) недедуктивно, то есть на уровне гипотезы.

На фоне громадного количества работ, анализирующих историю и тексты акмеистов, в основном Ахматовой и Мандельштама из-за их большей актуальности для выработки новой поэтики – «семантической»[2] (что само по себе тоже не более чем гипотеза) , среди работ от охватывающих общесемантические проблемы поэтики акмеизма (Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа, Ю. Левин, стр. 310) до статей с анализом конкретных текстов (почему-то в основном«Египетской марки», «Прославим, братья, сумерки свободы» и «Стихов о неизвестном солдате». Мандельштама, и «Поэмы без героя» А. Ахматовой[3] весьма мало таких, которые хотя бы ставили вопрос о цели написания того или иного произведения, что, несомненно, является самым важным для автора.

Анализ не переводится из дифференцирующей устремлённости в синтетическую, где цель анализа – оценочно-побудительная ‑ совпадает с целью сотворяемого автором[4].

В соревновании семиотических толкований авторы толкований в силу настойчивой убеждённости в правильности именно своей догадки (порукой тому почему-то служит «метод») формируют убеждение, что мы имеем дело с неким видом спортивных соревнований: семиотическими гонками: кто раньше найдёт ещё один подтекст, а ещё? А ещё? Причём экзегеза становится основой для мифотворчества – создавая в определённом жанре научную беллетристику, которой почему-то статус научной работы придаёт обязательная языковая скука и вялость – видимо, за это язык и признаётся научным. Даже в физике и математике «красота» формулы есть один из критериев её правильности!

Лучшие образцы подобных работ вполне сводимы к выходу кибернетических устройств, что вполне должно удовлетворить авторов, поскольку формализованный язык высказывания делает его терминологически безупречным, а логически неуязвимым[5].

Забывается лишь два следующих факта: что в принципе текст дифференцируется не до уровня слов, а до уровня букв – что открывает широкое поле деятельности для семиотического анализа, и, во-вторых, формальная логика работает лишь на непрерывных множествах, а в дискретных – существуют разрывы логических связей, которые приходится описывать неформально.

Но творческий акт есть именно разрыв в цепи логических связей[6], преодолеваемой так нелюбимой учёными интуицией, требующей не интеллектуального, но духовного напряжения[7].

Другое дело, что интуиция – не Вергилий. Она знает дорогу в царство теней, но вывести оттуда уже неспособна. Но она – и не тень отца Гамлета, если она указывает цель, то подсказывает путь её достижения[8].

В мою задачу не входит более подробная критика понятий «текст», «доминанта», «семиосфера», «метод» и др., бытующих ныне в литературно-научном обиходе. Странно лишь то, что вера во всесилие научного языка и метода заслоняют совершенно очевидную вещь – катарсис перестройкой не отменён, а он – явление случайное, как рождение нового электрона или распад «старого» атома, он в принципе не поддаётся формализации и вычленению.

Введение нового понятия – извод – попытка концептуально осмыслить взаимосвязь История-Культура-Личность.

Извод – то, что открыто как совокупность смыслов над определённым базисом (ценностной системой координат), то есть дифференциал процесса; текст – то, что можно определить как совокупность знаков (то есть извод не покрывается текстом).

С другой стороны извод отличается от семиосферы тем, что последняя характеризует взаимоотношение подобных себе семиотических пространств, а извод характеризуется взаимоотношением семиотического пространства с наблюдателем, что требует введения в пространство телеологической оси координат.

Здесь, скорее, не схема Вернадского-Лотмана, но о. Флоренского-о. Тейяра (пневматосфера – точка ω) и идеи квантовой механики и Пригожина.

Во всяком случае то, что в семиотике называют «изоморфностью внесемиотическому миру реальности»[9] называется значительно проще – верой в Бога.

Пафос «множительного» литературоведения, то есть множащего смыслы, которые вполне могут не совпадать с предлагаемыми автором, – приводит в конце концов к самозамкнутости анализа, то есть поиск подтекстов, субъектов, метатекстов и текстов в тексте начинает противоречить сам себе, что легко увидеть на примере существующих интерпретаций «Египетской марки», где один исследователь находит тыняновский подтекст в «Е.м.»[10], другой – мандельштамовский – в «Смерти Вазир-Мухтара»[11], третий отсылает нас к Мальтийскому ордену и истории Цеха Поэтов и акмеизма[12], а в конечном итоге оказывается, что «подтекстом» является всего-навсего – сама жизнь[13], что Д. Сегал устанавливает совершенно простым способом – анализом периодики того временного отрезка, оставив все остальные трактовки поедать друг друга.

Для того, чтобы избежать самозамкнутости в пределах одного ряда, следует каждый из участков дифференциации (дифференциал истории + семантический дифференциал[14]) описывать на «внутрисистемном» языке, то есть на том, который изучается (язык задания автора).

Там, где говорится о «телеологическом тепле» и где это постулируется, надо включать вопрос о telos΄е в анализ, а не пытаться мифологически объективировать то, что в принципе является всего лишь одной из инерционных систем (то есть сама система относительна – она одна из многих, а не «формализованная истина»)

Если говорится о генезисе, то следует этот генезис рассматривать, то есть включать в анализ и саму идею, и предшествующие ей фантомы общественного сознания.

Там, поскольку все акмеисты были примерно в одно и то же время студентами ПГУ, то есть учились у одних и тех же профессоров, и все так или иначе участвовали в работе романо-германского кружка, то естественным образом их формообразующие представления о задачах культурной деятельности в определённой степени были продиктованы петербургским «формализмом» того времени. Так возникала одна из интенций акмеистов.

Так же для того, чтобы мы могли ныне с удивлением обнаружить «неоднородность»[15] как свойство акмеистического способа выражения, необходимо было, чтобы сознание стало воспринимать само пространство, в котором существует носитель этого сознания как «неоднородное», то есть, чтобы идеи Эйнштейна об «инерционных системах», об относительности одновременности – а именно эти составные есть базис для возникновения подтекста и текста в тексте как «инерционных систем», - необходимо было, чтобы идеи С.Т.О. (1905 год) стали общим местом в данном культурном пространстве – и подтолкнули определённую группу воплотить эти идеи уже на вербальном уровне.

Причём мы можем сказать, что образовывать эти общие места не прямой передачей текстов, в которых формулировались те или иные положения, но через культурную среду России тех лет, то есть через философию «всеединства», представители которой – Вл. Соловьёв, о. П. Флоренский, о. С. Булгаков (многочисленные свидетельства о чтении этих философов и биографических пересечениях с ними и другими русскими «всеединцами», а также философские «инварианты» – в главе «Философия революции и метафизика акмеистов»(9), но очевидные отсылы к «Столпу и утверждению истины», а через эту книгу – к преобразованиям Лоренца, т.е. к С.Т.О. – одна из действительных составных «Стихов о неизвестном солдате» – охристианизированной физике и космологии.

И, наконец, идея совпадения творческого пути и личностного шла от Ницше[16] – как и «эллинизм», и Скрябин – части «дионисийской ереси», которой противостоял акмеизм[17].

Таким образом, создание группы провоцировалось целым рядом причин внеличностного плана: новое бытие требовало нового языка для выражения новых реалий: а) релятивности пространства и времени (Эйнштейн и Бергсон[18]) и (соответствия нового языка новому бытию) закон тождества: А=А у Гумилёва,Мандельштама, С. Франка[19], Хайдеггера (где ряд Гуссерль – Шпет[20] – Хайдеггер – Шестов и биографически являлся поводом для пересечений) также включался в разрабатываемый акмеистами вопрос – об этом же, то есть о художественной интенции: быть – в произведении тождественна истине ( est - быть – бытие по о. Флоренскому)[21] в) рефлексия христианского индивидуализированного сознания по общности, «соборности», «гурту»[22].Язык для этих интенций как ни парадоксально искали не прямые последователи Соловьева – символисты, но как раз акмеисты, через предтеч – Чаадаева и Фёдорова, то есть ряд общекультурных проблем, которые по Хайдеггеру заставили бытие говорить об этом или же по антагонисту Хайдеггера – Лотману – «сигнализировать актуальность проблемы», то есть искать через кого заговорить на одном из своих языков.

 

VIII

Теперь мы можем вернуться к нашей – камнем для спотыка – неопределённости: русская революция, и наложить на неё определённые рамки.

Событие А есть совокупность произошедшего и его последствий. Про-изошедшее конечно и описывается суммой фактов, последствия – длительность, то есть протяжённая во времени последовательность локальных (через «расслоение») событий над базисом события А (события-матки).

Мы видим наряду с А цепочку а1, а2, …. аN, где аkÎ А " k от I до N (N – число насыщения – предел, после которого все последующие последствия события начинают различаться столь мало, что все попадают всё в ту же ε-окрестность события аN, то есть – количество архивов, фактов, свидетельств, источников, пересечение – которых даёт одно и то же событие с разных точек зрения, то есть конечное множество ).

Для нас существенная та часть (то есть область пересечения), в которой proto-импульс (формообразующее единство интенциональной жизни – необходимое и достаточное условие возникновения со-общества, группы) и все его расслоения-отображения над базисом: на художественные произведения, литературную презентацию личности, судьбу и т.п. – то есть извод по определению выше – совпадают, пересекают или противоречат значимому единству События (смысловому контексту События), где последнее мы можем представить как конечное множество (счётное множество др. словами).

Поэтому ниже мы можем привести общую методологическую схему исследования...

 

Акмеистический извод

Смысловой контекст

       «русская революция»

1) поэзия (творчество) - становление, динамическое единство личного и художественного путей

 

1) «русская революция» (далее – р.р.) – явление продолжающееся во времени (точка «падения» в разных изводах – разная: языческом, неоязыческом – Христианство 988 г; славяно-фильском – Пётр I, западническом ‑ время ига и отрыв от Европы»

2) поэзия (литературное творчество только) - самоценно, т.е. принадлежит одной из инерционных систем => и зависима от высших ценностей и независима (относительность одновременности)

 

2) р.р. – дискретна, т.е. в ней есть этапы «справедливого воздаяния» за нарушение высших гуманистических – ценностей (9 января как знак) и есть этапы, требующие к себе различной реакции: Февраль, Октябрь, голод 30-х, террор и т.д.

3) акмеизм есть школа, но школа – ещё не весь акмеизм (т.е. за последним – возможность роста движения с личностью в истории в системе ценностных координат)

 

3) р.р. – как воздействующая на жизни – до определённого момента – обратима» (возможно активное или пассивное противостояние), её определённого момента – крах «прошлого» => сосуществовать с ней: а) компромисс б) уход в память в) подвиг сопротивления; а) - снимает акмеизм как извод в) - приводит к «кенозису» текста-судьбы

4) стремление описать все инерционные системы бытия: на уровне языка – ввод различных языковых пластов, на уровне содержания – ввод науки, политики, философии, мистического богословия – откровения => т.е. эстетическое «всеединство»

4) р.р. – явление многослойное и в разных слоях возможны разные взаимоотношения с системой: бытовой – со-гражданство, стремление к входу в социум; политическом – притягивание-отталкивание; нравственно-этическом – жизнь не по правилам/правилам совобщежития; метафизическом–онтологическом – сбережение Слова как логоса: отношение ко Злу – игра с дьяволом (разрушение как художника – противостояние (утверждение истины Логоса).

5) идея тождества творчества и реального мира (и равно и не равно – квантовая механика) => жизни художника тождественна (параллельна) жизни страны => и творчество тоже

5) р.р. – как призыв реальности откликнуться на нее в той или иной форме («социальный заказ» с обеих сторон)

 

Примечания


[1] Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой, Париж, с.253
[2] Ю.И. Левин, Д.М. Сегал, Р.Д. Тименчик, В.Н. Топоров, Т.В. Цивьян, «Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма» (РСП); см. по библиографии перечисление работ Гарановского, О. Ронена, В. Терраса, Броида, Брауна, Топорова, И. Левина и др.
[3] См. по библиографии, также: в одном лишь Ахматовском сборнике-I, Париж, 1989 – три работы о «ПБГ», также О. Седакова, Шкатулка с зеркалом, S 17
[4] Б. Пастернак, Письма к Жаклин де Пруайар, Новый мир №1, 1992, с. 168: «Я хотел написать… о ложном толковании моего стиля… Ищут тайный смысл в каждом слове романа, расшифровывают слова, названия улиц и имена героев как аллегории и криптограммы… Я отрицаю даже возможность существования отдельны, изолированных символов у кого бы то ни было, если это художник. Если произведение не исчерпывается тем, что в нём сказано и напечатано, если есть ещё что-то сверх того, это может быть только его общее качество, дух, движение или бесконечное стремление, которое пронизывает произведение всё целиком и делает его тем или иным.»
[5] – М. Л. Гаспаров: «формализировать понятие индивидуальности, разложить его в список признаков (параметров) так, чтобы эту «шкалу» можно было прилагать ко всякому обследуемому материалу»(!) - удивительно напоминает отношение Ленина к «человеческому материалу», Одиссей, М., 1990, с.21
[6] А. Закуренко. «Осип Мандельштам», вступительная работа в аспирантуру, 1986 г, рукопись.
[7] Термин Гаспарова – «околонаучный интуитивизм» по отношению к ахматовским работам о Пушкине, ТЧ-5, с.13
[8]  μετοδος – «Дорога, по которой я иду за ч-л.»; metά – а) после, б) через, М. Хайдеггер, Основные понятия метафизики, Вопросы философии №9, 1989, с.142-143;όdος ή- дорога, путь.
[9] Ю.М. Лотман. О семиосфере, 17, Тарту, 1984, с. 14
[10] Ронен О. «Устное высказывание Мандельштама о «Смерти Вазир-Мухтама” и тыняновский подтекст «Египетской марки»», ТЧ-4, с.35-40
[11] Р. П. Мошинская, «Мандельштамовские подтексты романа Ю.Н. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», Осип Мандельштам, Поэтика и текстология, Материалы научной конференции 27-29 декабря 1991., Москва 1991, с.60-64;
[12] А. Фенберг, Каменноостровский миф, Литературное обозрение № 1, 1991, с.41-46
[13] Д. Сегал, «Сумерки свободы»: о некоторых темах русской ежедневной печати 1917 – 1918 гг., Минувшее3, Москва, 1991, с. 131-196;
[14] Илиева Пенка Спасова, Психолингвистические особенности восприятия и оценки художественного текста, М., 1983 канд. дис., ГБЛ;
[15] Ю.М. Лотман: Текст в тексте. «Неоднородность – система разнородных семиотических «пространств» в континууме которых – исходное сообщение», Учёные записки тартуского государственного университета 1981, вып. 567
[16] –«Биодинамическая атмосфера книги» (допустив, что текст – с … позволения сказать – жизнь), К. Свасьян, комментарии к «Антихристу», Ф. Ницше, Сочинения в 2-х т., т.2, с.800; ср.: акмеистами «впервые было окончательно выработано и формулировано отношение к художественному произведению, как к вполне самостоятельному живому организму, законченному и живущему по своим собственным законам независимо от содержания, вкладываемого в него творцом» Ю. Деген, Общие итоги за восьмилетие, Тифлисский листок, 1913, 20 декабря;
[17] Из письма Гумилёва – Брюсову: «Я три раза виделся с «царицей Савской» (так Вы назвали однажды Вячеслава Ивановича), но в дионисийскую ересь не совратился» (ГБЛ, ф.386, к. 84, №20 л. 1);
[18] О влиянии идей Бергсона на молодого Мандельштама: А. Фэвр-Дюпэгр (Париж), Бергсоновское чувство времени у раннего Мандельштама, ПИТ, с.27-31; Rusinko E., Acmeism, post-symbolism, and Henry Bergson, Slavic review, 1982, vol. 41, №3;
[19] Ср: «А=А: какая прекрасная поэтическая тема. Символизм томился, скучал законом тождества, акмеизм делает его своим лозунгом …», «К», с.180 –«… любое А есть именно только А, а не что иное, и ему «нет дела» ни до чего иного.» (С. Франк, Непостижимое, Сочинения, М., 1990, с.269); см. также: А. Закуренко, «О. Мандельштам», рукопись, с. 15-18, 21,27.
[20] Ср: «Установление литературного генезиса поэта, его литературных источников, его родства и происхождения сразу выводит нас на твёрдую почву», «СК», с. 76 –«Его (интерпретатора – А.З.) задача теперь в том, чтобы раскрыть генезис произведения, ответить на вопрос, почему автор пользуется теми или иными средствами изображения, почему он обращается именно к данной форме …», Г. Шпет, Герменевтика и её проблемы, Контекст-91, М., 1991, с. 235
[21] «… русское слово «истина» … произошло от глагола быть ( est, истина -estina, то, что есть), Флоренский показывал «онтологический аспект идеи»», Н.О. Лосский, История русской философии, М., 1991, с.231;
[22] На «богословской основе» замешивались и философия языка и «практика», см.: И. Паперно, О природе поэтического слова, «ЛО»-I, 91, с. 29-36; Victor Terras, Осип Мандельштам и его философия слова, Slavic Poetics Essays in honor of Kiril Taranovsky, The Haque-Paris, 1973, c. 454-460.

X
Загрузка