Эпос

Илья Кутик

Страусы

1 В Повести о Великом Мире записано, как И-Гун: древнекитайский, от 7-го века до нашей эры правитель княжества Вэй – проделывал следующее! – что никому и в ум не пришло ни пока, ни тогда, кроме! – Его отборные офицеры в коннице – гарцевали... на журавлях! Наверно- то – всë-таки! – я уверен! – это были страусы. Т.е. хроника их называет журавлями – исключительно лишь – из-за перенапряженья нерва глазного, т.е. воображения до краснот – у еë переписчика-японца. Ведь японцы – островитяне. Что – видели? Каких – страусов? А журавли – для конника, естественно, по-японски, плюс – по-монастырски (а это – предел отсутствия визуального опыта!) – конечно, что? – абсурд, полный! Т.е. И-Гун, видимо, посадивший часть своей конницы – на страусов, как персы – на верблюдов, к примеру! – совершенно уж обалдел для японцев! – И как же теперь тут объяснишь, что островитянин-то – неуч главный и главный лгун! А И-Гун, может быть, и гений военный? Кто знает! Якобы – в сраженье, имевшем место в 695 году до н.э., солдаты княжества Вэй – отказались биться! Драка бы, мол, состоялась, не посади их И-Гун на журавлей! Те, мол, так и заявили ему: Пусть журавли вот – и воюют теперь! – Всë, мол, матом. И что, мол, И-Гун (а надо так полагать, что – один, впереди и – верхом на журавле!) был в том сраженье – убит! Страусы из зоосада (т.к. все прочие – медленно съедаются на земле) должны бы скорбеть об И-Гуне – особенно, головокружительно! – Ибо: если б он свою мечту перевооружения китайской армии тогда осуществил – тó и страусам – может быть! – был бы равный почëт в военной истории, какой после – из-за Ганнибала – получил-то ведь слон, а – из-за других – и другие потом животные... А вот китаец не захотел пускать страуса – рысью! Почему, интересно? – птица ли, a быстрее – кошачьих? – нет, гадать – из-за чего и вообще – пустое! 2 Впрочем, пустое-то—не пустое, а что-то – предугадать можно. Бывает, что случай выталкивает чел-ка в рай: на остров, где тот – вдруг! – находит – в составе научной, так назовëм еë, экспедиции из двух негров-туземцев – гигантские, в самой их наилучшей, как говорится кондиции, белые яйца, а все думают, что те – сказка и что яйца те – от самóй птицы Рух. А потом – плосконосые спутники исчезают: то ль от привычки, то ль от змеиных жал, то ль их смывают штормы, а он – остаëтся один: на этом затерянном островке и с последним неразбившимся яйцом. Вот он – и пестует его, как наседка, и стережëт от ветра, и обкладывает песком – покамест оттуда – с писком! – не вылупляется нечто вроде курицы-василиска, но сразу – больше той раз в десять и одетое в перья, как в цветные шорты, а под ними – жëлтые жилистые рысаки—ноги, а на лице – глаза, посаженные близко к клюву, а сам-то клюв – для ляганья скорее, чем для хватанья. Но пока этот выродок взрослеет – он всë ещë, да! – вымерший на земле страус, но: домашний страус такой – хоть и с быстрым шажком и неприятным щипком. A потом он, страус, начинает щипать и клевать, а – собственно говоря – долбить насквозь всë, что попадëтся из деталей и мелочей тела (хорошо, что попадаются – мелочи!) в его папе—маме!.. Тот же мечется, вроде угря в воде, ибо на сушу теперь – не выйти, а ночует – на гигантских пальмах он, т.к. страус к тому времени – вымахал до предела трëх, приблизительно, страусов – если страусы бы могли проделывать акробатические номера, становясь на голову или на – что? – крылья друг другу... T.e. – не касаясь земли, голова его – как перископ желудка – разглядывает верхушки деревьев: и где же та тра- пеза моя? – которая всë же побольше рыбы, но тоже – трепыхается всë время: то в воде, то в листве?.. И что же – спросите вы – остаëтся поделать его папе—маме, как ни убить это дитя своë! – чтоб самому-то выжить, да? – Вот человек и вяжет из лиан две верëвки, заманивает это доисторическое дитë в их лассо, и валит того, как в гамак, а потом – самое малоприятное: перепиливает горло тому перочинным ножом, а потом – ещë более неприятное: вопрос – что делать с мëртвой птицей? – Конечно, музеи о ней бы мечтали в таком вот тушеообразном виде! – Но этот рай – где он на карте? Конечно, рыба – питание, но как с животом быть, если тот – требует (после стольких-то месяцев на райском острове!) мяса? – Что, не глазея на факт отцовства, съесть страуса – что ли? Но человек, увы, человек: он скорей и в Раю умрëт от голода, чем от боли в – где-то – органе совести... Страус, доисторический! – исчез! Похорен в земле. Как динозавр. Но – человеком, а – не льдами, огромными, как народ.

Косточка

Лето. Я ем-сижу абрикосы. Зачем-то из китайской миски. Просто – ну нет другой, достаточно вместительной – для абрикосов. Ем, а потом сушу косточки – на отдельном блюдце (по какой-то странности, оно японское). Антагонизм! В риске столкновения Китая с Японией – есть, конечно, высокая метафизика, ясное дело. Но – чтоб на уровне косточек! – это же не лапшу резать-то, из людей! – нет, тут скорее единое, чем – другое! А – вообще – абрикосы это, конечно же, округлые красные бумажные фонарики; т.е. ешь ты их – фонарея, стало быть, уж заранее. Ем вот я – и всë прислушиваюсь к себе: уже? нет? Но если взглянуть на сушëные косточки – все, все вопросы, почему-таки я – вдруг! – офонарел-то так от глаз твоих, жена? – проясняются! Косточки их-то – двое- веки, как и твои! а то и – троевеки! – Как – ну что? – само время у здешних долгот-широт, смыкающее свои – да ведь? – непоровну, неравномерно, а – одно поверх другого! Такое раскрытье метафор вот – эти сушëные косточки! Вот почему сами китайцы-то и обрисовывали – столько раз! – абрикос, абрикос – трубя о женских глазах! А по-нашему – у глаза-то, китайского, и абрикоса всë как бы уж и сходится в логике корня – кос!.. Да, но – не двоевекость ведь! Так что – и нечего преувеличивать абсолютный приоритет своего языка над тем, что – видишь своими глазами! Косточка ж там – доверчива, коричневата, т.е. смугла, как Шекспировский идеал, а не – пышет румянцем, как Рубенс какой-нибудь! Не рафинад внутри у абрикоса – как у кокоса! Тот ведь – тоже на кос, да? А внутри там – смуглая леди Шекспира! Тот – глаз разрез, от которого я и забыл, что есть голод, а, значит, еда, и – клянусь! – мог жить тем одним абрикосом... Но – оставим! В Раю вот – полно абрикосов. Но – увы! – одного того, пока без.

Когда Спящий проснëтся

1 Героиня в Убей Билла проспала – в коме – четыре года – четыре! Надо сказать, что мир – за это время – не изменился ни в какую сторону! Изменилось одно – блюдо, которое лучше подавать остывшим! – В мире ведь – всë ведь всегда кипит, а кипенье – такое! – накипь, главным образом; всë – варится в его соку, брызжет маслом, а ведь амплитуда изменения температуры тела – мира! – всë та же! – как ни подогревай еë истерикой – политики, войн, иль – назло! – ни обкладывай – себя ж – льдом философий! Вот проснулась она, а пальчики-то на ногах – мой синий дуршлаг: дырочками-то не пошевелишь! – точками-то! – а надо их, дур, стронуть! – всë пропускающих мимо, к тому же! – Это вот – и есть шаг! пусть и – хоть в Ватерло! Или – ещë! – оживленье аж десяти Лазарей – после аж четырëх лет во склепе! – самим же Лазарем, но – ставшим для врага – уже! – лазерным лучëм, а для – откуда-то! – всего остального: тëплым, оживляющим светом! Блондинкой! Да, спим мы ночью – бездумно! А что – если рулëм, аркою барабана нас Платон решит вознести, провернуть, так скажем, над завтрашним утром – туда, куда нам и не снилось? И – через много утр? Да, звучит для вас странно, а для меня – так отнюдь: ведь перемены – они бывают, как – ба-бах! – проснулся во всë новое: в, как больничное бельë, города, в абсолютно странные нравы, системы ритуалов, языки, а там-то и время иное, и так далее, и тому подобное... Я это всë – не чтобы рекомендую, слишком нужны – стальные нервы (даже – не мечи!), а – лишь констатирую, что подобные аномалии могут случиться – с каждым, а там уж – как получится, в смысле – геройства, в смысле – выхода из, как мы знаем, угла... Ту и возьмëм ситуацию: как – вот! – героиня фильма Убей Билла выходила – из этого самого угла! – сдвигая точки––пальчики свои – с места! А ей было, ох, как это сделать трудно! да и невозможно даже! – после четырëхлетнего-то – а чего? – Да Рая! – отзовëтся Платон. И – в самом деле! – где все эти годы – не умершая до конца, живая, но как бы и не совсем - же! – находилась еë душа? – если де- йствительно – не в Раю, по Платону, да? иль – между? Но – между? – четыре-то года! – это уж как-то на дно жирной точки – больше похоже – от пули из барабана, по-моему, чем на – то между... Хотя, кто что – знает... Может быть, именно это – между – и есть что-то вроде прокручиванья барабана – в Раю... Oна-то была ведь дитя тогда ещë, когда – не знала – до трагедии – про надежду выживать! – что, как оказывается, чувство чуть ли не самое жгучее в человеках! Кто б мог подумать – что надежда выжить (как чувство!) по своей-то длине превышает – всю любовь, и равна только – чему? – да тому, что – как бы это сказать? – порог ненависти и героизма! – И вот тут оживают точки – oбъединяясь в пучок! – сразу все десять! – И все десять идут в одном направленье – куда велит им глаз! око! – за героиней, то есть. А не она – за ними! Да, встречаются кочки, т.е. трупы и прочие взрыхленья почвы – но точки идут, подчиняются! – а спали ведь – мëртвым ли – совсем! – райским ли, до того, сном... 2 А другой герой тоже проспал – в коме – тоже немало лет, а верней – двести лет, двести! Если уж быть совершенными педантами, то – 203. Согласно рассказчику, он сначала впал (тот называет это транс) в транс – просто так, сидя на одном месте, и поначалу – окоченел, и все – думали: всë – умер! Но потом стал эластичным, как живые тела. Но – не жив! Летаргический сон. Внутри охраняемого стеклянного гроба он и пролежал – два столетья, а его в банке тьфу––счëт пополнился капиталами умерших родственников, и одного из них – богача, а – за двести-то лет! – вырос так, что летаргический этот мертвец сделался самой богатой на всëм существующем свете единицей, что ли! – ибо – никто не держал его, само собой, за особь, человеческую, а скорей уж – за пожелтевший слегка предмет. И вот он – просыпается! – жëлтый. – И, естественно, куда? – в футуризм, а куда ж ещë? – А то есть – из сплошной, усыпившей его (а добавлю: не – прямо, но – не только его!) и усыпительной викторианской эры аж в 22-ой век – т.е. на век вперëд от нас, теперешних! Сон летаргический, кома, транс – это, значит, что? – выходит, такой Ной, доставляющий нас к сухой вершине, к Арарату – через головы всех захлебнувшихся в водах реки времëн? – а как же кошачий зрачок, жëлтые склеры этого Ноя? – не ноют? – они-то хоть вменяемы-то? – сами? могут ли ощущать! – ну, день, т.е. – это будущее? Почему же нет! Вот он – проснулся, и всë – увидел! Но в панораме – развернувшейся перед ним (будущего!) – вырисовывaется всë то же самое – всë тот же! – опять! – сюжет: мир-то – не изменился! – в смысле сущности, а стал лишь – хуже ещë, ещë злее! А потом ещë и оказывается – что все двести лет – на него стояли очереди, как когда-то (давно!) к Ленину в Мавзолее, но – не на чтоб поглазеть на – у того-то! – труп, а – здесь! – на надежду, что труп – выживет, восстанет, наконец-то! И вот – он не восстал, а – просто! – проснулся... Вести об этом – всех ставят в угол, т.е. начинается не героизм, а сплошное лицедейство, революционное, где его всë таскают – как куклу! – из одной партии – против, в другую! И в этой вот беготне он – вдруг! – даже непонятно зачем, для самого себя! – выходит из угла! – и начинается де- йствие! – т.е. героизм! – трагедия, то есть. Он хочет Рая для всех, понимая, что это – конечно же – чушь! – и гибнет... в воздушном бою! – Нет, отнюдь, отнюдь не выбирая смерть за Рай – в воздухе, после – аж! – двухсот лет – может, и в нëм же! – уж! 3 Герои приходят из Рая: детства, сна – и возвращаются тоже в Рай – через здесь! – трагедию, которая не обязательно так – всем – ясна, как, скажем, в Убей Билла! и – не обязательно, что изверясь во всëм здешнем! Но – уж точно что! – угол зренья на мир – их теперь косит! – Как в стойке блондинки с японским мечом. Это – как мир замедлен, а они – во много убыстрены, и – от скорости тренья о воздух, что ли, начинает дымится даже одежда... Поэтому – в фильме – она той кройки жëлтой, что как бы совпадает с углом и взгляда на мир: это – полное пониманье, что я, мол, есть сейчас вот, но через мгновение – могу и не быть, и что миру – с его и добром, и злом – скорость моего исчезновенья – почти что благая весть, если только – его, замедленный и инертный! – не убедишь – причëм насильно! – в обратном, заранее! Но тут очень много «но». Главное: взгляд – на мир! Как у кошки, кота – на мышь! Внутри разноцветия – вертикаль! А закрутится – веретено!

Искусство войны

1 Совсем недавно я прибрëл репринт, но с только что написанным предисловием – перевода английского, классического, замечательного – и вот который теперь ребрит этим вот предисловием – трактата, более чем знаменитого: Искусствa Войны. Открыл предисловие: автор-то – спец из Пентагона! Ого – думаю! Чего, – думаю, – этого, из спец-взвода мыслителей из Пентагона, занесло в синологи? – хотя, с другой стороны, а почему бы и нет! – там ведь тоже мыслят – над трактатами, даже и старинными... и, может, даже и – как в старину – кряхтя над книгами, чего не бывает! – а англо-саксы любят, чтобы (я знаю!) тома из тиснëной кожи... Ну, читаю... А сказано, что автор трактата – Сун-цзы, даос из 5-ого века до н.э., хотя и это, мол, легенды всë... А дальше – всë про Пентагон! Да, Пентагон, конечно, гонимый ветром листок! Или – что? – лезвие дзы-дзы, точится о точило, поëт – своë... А – что? зачем? – Такое и предисловие – нечаянный чань такой: пустота! Нет, – ветрогон, а не – листок! Ибо и с трактатом этим – кажется!.. – всë чуть сложней и в смысле авторства, и в отношенье жанра. К ним обоим сейчас вот идëм мы: идëм и встретим их обоих... Или – скорее – у жанра-то – мы встретимся – с нюй, т.е. – с ней! 2 А звали еë – Су-нюй. Прежде чем я расскажу, кто она, я расскажу – о еë силе! Жила некогда женщина по имени Нюй Чи – ну и продавала вино, в лавке, в местечке Чэнь. Однажды зашëл к ней – бессмертный, т.е. сьен. Выпил вина, а денег – ведь нет у бессмертных. Поэтому – дал он Нюй Чи книгу, а та – и стала читать. Крылья появились у неë – вместо глаз! Всë содержанье книги – о любовных отношениях! Вот и стала Нюй Чи – начитавшись книги! – подпаивать да подмиги- вать тем молодым людям, которые ей нравились! А потом – поднималась с ними в кровать, т.е. этажом выше! И с этого пъедестала увидела мир – совсем иначе! Другим! Да так, что – через аж 30 лет! – выглядела моложе, чем другие – в 20! Но тут – вдруг! – вернулся сьен. Бессмертный. Да и говорит он Нюй Чи: «Да, сто раз по сто, а то и больше – ты крала мои крылья, а летать – без наставника! – всë равно, нет, не умеешь! Никто не может – так вот взять и украсть – дао!» Посмотрела на него женщина, закрыла лавку и ушла, говорят, с ним, а – куда? – неизвестно. А книга та была – Су-цзин, написанная Су-нюй. А о чëм, – спросите вы, – всë-таки была эта книга? – Давайте вообразим (как то и было на самом деле), что книг было – три, а не – одна! И все – как бы накладывались друг на друга. Как китайские веки – совпадая и не совпадая! И к одной из них – об искусстве любви которая! – Нюй Чи и приловчилась... А две остальные были-то – об искусстве войны! Война, согласно изощрëнному, женскому и древне- китайскому уму, равна искусству любовных битв! – Вот так! – А: распивочная какая-то, деревня какая-то, и вот – бац! – история... А кто был автор Искусства Войны – Сун-цзы или Су-цзин? – на это – отвечайте сами! Я честно пересказал историю даосизма. Платон, естественно, тоже знает, что у кровати и у Аустерлица, скажем – те же законы! Хотя зал и публика – попросторней, но солнце-то – одно, и – тот же! – дымчатый, пороховой весь плафон.

Воин

Комары и воины – ужасно напоминают друг друга. Тело комара блестит – как заклëпанные пластинки: яркие полоски, пригнанные и так вот и застëгнутые где-то на животе. А именно оттуда, где не видна подпруга эта их – и идут уже ноги: расставленные широкo – как в самурайском каком-нибудь поединке. А я-то никогда – до этого! – не мог, ну никак! – понять, почему у японцев-китайцев – души мëртвых героев – уподобляются комару. Кровососу ведь! Флаг, флажок, вставленный в спину и налитый розовым ветром, у воина – приходил, правда, в голову мне тут же! – который – при быстром движении воинских трупп – начинает издавать специфический звук: между бельëм на верëвке и полëтом – как раз – насекомого... Насосавшись ветра, флажки – все –умолкают. Т.е. – без движенья! – нет у их звука – губ, чтоб себя – проартикулировать! А комар – так же. Так они – что? вот так? – комары и есть?.. вот только: в будущем ещё или – уже в былом?..

Рост сказал так

1 Очень давно, в 19-ом веке, один (забытый теперь) британский учëный пришëл к выводу, что рост, рост вообще, физиологический – не непрерывен, а приостанавливается – как, ну, человек на прогулке: тот ведь идëт (по цели) минут эдак 5-6, потом загляделся-заслушался, да? – пауза, на секунды-минуты, и так далее... Т.е. внутри организма, или клеток, или даже внутри самого ост- ова нашего, как он тогда выразился, есть некое подобие, что ли, втулки, которая уменьшает нам тренье при ростe, или, как он съязвил тогда: удерживает нас от роста по-прямой, без этих невынужденных, как он уточнил, остановок. А ещë он пришëл к диагнозу, что, например, грибы плюс подсолнухи и – почему-то – все кошки! – растут без этих «втулок». Тогда, заключил он, «втулка» наша – неестественна, а – уж протез скорее п-п-природы (он – заикался!), т.к. некоторые люди – да, да из-за неë! – в любом могут возрасте – перестать тянуться, либо – всегда будет риск заморозки их роста. А если бы взять, к примеру, сок грибов и подсолнечников, плюс выделенья желез внутренней секреции наших к-к-кошек – и да смазать ими, вспрыснуть (как он это пишет), в эти самые втулки? – вот что тогда? – быть может, a? – они и станут вдруг проворачиваться, быстрей? т.е. – тренье (и так!) будет смягчаться, но ужe – без такого – как раньше ведь! – риска полной остановки (в ком-то) этого вала, т.е. роста, нормального? Так вот британская голова 2 аж ещë в 19-ом веке – гадала-думала!.. – и – в общем-то – так всë и шло, как та и думала: только – в сторону остановки роста... Нет, не извне – вверх, а вверх – изнутри!.. Извне – я вижу – все его расчëты были приняты с почëтом: вона – какие клубники, к примеру! – деревья! Для них – да не то что ораны должны быть – поля! тут, да нет – поля тут архаично-анархичны! – теплицы! – чтоб те так бы сразу и выскакивали: в броне! Воинственный мир – пестует себе воинов, даже из клубники – в ярко-алых и лаковых латах. Самурайских. Всë, в общем, нормально. А втулки – те, что тормозили бы рост и втуне, внутренний рост! – активированы, да так, что – никто не дымится, скоростью! Да! – серой попахивает, от многих, но – только! – не от вот этих: патлатых, как само пламя, или гладких, как сам огнь – кошек. Чего только – не! – и не этому костру, не пекинским ариям благодаря! – а вот именно – глазам! – не вешали на них! и прежде всего – серу! Хотя – парадокс! – обожают их многие, так сказать, остановившиеся... Что, впрочем, понятно: любят – или их же аналоги, или те – которым нужна, так сказать, вера в себя, а то есть – что? – внутренний рост, умение преодолевать – страх... Смелость – это ведь не: «я не боюсь!», а – «я перестал» или «я – перстала: бояться», так ведь? Но – вернëмся к порчам роста: из-за – тоже! – теперь уж – извне! – деятельности над «втулками», завами скорости, и теперь уже – внутреннего взросления... Что-то, кто-то, когда-то (и не Творец!) с ними – проделал! Вы замечаете, что – в большинстве (а я говорю и о меньшинстве уже, переходящем в большинство) люди становятся – всë более консервативными, всë более – при сëм! – кровавыми, более – желающими: жертв и крови в консервах (oт туш – до поп-артa – душ), и чтоб – ничем не жертвовать?.. И это – всë ладно бы... Но это значит: работа с собой – я уже не говорю: над собой! – прервалась, полностью... Этот эксперимент – как его, наверное, и называют про себя, ох, многие – выместился лëгким чëрным юмором, что, мол, так – а что, мол! мир ведь – мир, т.е. – понятно, что: или – с него, или – от него... Ну, да-а-a... Лего- нько – так вот! – легонько так вот и будем – подпихивать и себя с миром: к одному... А что? – неизбежному, ведь так? – Верно. Пойдëм-ка лучше на холм, возьмëм подзорную трубу, стул складной и барабан (нам под но- ги!) и будем думать, что Св.Елена – это другой остров: Эльба! Будем смотреть на спелость британских земляник-униформ, а представлять – побег и марширующую французскую синеву!.. Но – это, как вы понимаете сами, не рост! – Кому-то, возможно, эль бы – британский! – и перевернул бы мозги, но – не Буонапарту же, аллë? Дело – во внутреннем росте. Вот он, например, дорос до скалы. Сам. Смена приоритетов. Сократ – сам принял яд. Раньше Сократ, м.б., и согласился бы – на побег, как, кстати, и Наполеон – на той же Св.Елене (заговор – был, доставить его в сушу США, но – отказался; надоело, что-то выросло.) Из драм – конечно же – рост и происходит... А из сражений? просто, из битв – он следует, или нет? Каждое ли сраженье, т.е. настоящee, а не из-за ерунды, есть внутренняя – уже – и драма, а? – Даëт ли оно взмах роста, как – именно! – кошачий зрачок – который становится всë более диаграммой: столь чëткой линией – что вся аж дрожит вверх – снизу? 3 Рост сказал – так: Пределов – нет. Поэтому если ты – уж решил расти, тo и будешь. Но мир-то – этого не хочет. Подчиняйся поэтому – росту лишь. Методы же – как совладать с этим миром – следующие. А начнëм – с лавра и мирта. Рост сказал – так: Лавра достоин тот, кто сломает сопротивление мира, с ним не сражаясь. Это – во-первых. А если вступил уж в бой, то: a) не давай миру объединяться (если возможно) против, б) атакуй только там, где широко, а дзот врага и – упаси – крепость – это твоë в). Осаждай, если нет выхода. Но в) – это вервие, сплетëнноe, заруби себе, на одних нервах. Осаждай – если нет совсем выхода! Если уж начал осаду, это надолго. Три месяца как минимум – это машины, лагерь, налаживанье провизии на зимы вперëд. А начнëт рост бунтовать коль – что тогда? – то есть, если вдруг воины перебесятся и пойдут на штурм? – это ведь, обычно, провал, а крепость стоит ещë сколько-то, а жертвам ты уже потерял счëт. Рост сказал – так: Всегда смотри, сколько на стороне – мира. Если поровну, тогда битву – предлагаем мы сами! А если на его стороне чуть больше – лучше еë избегать. А если уже – три к одному, скажем – тогда мы уходим: причëм, субъектами роста же – то есть, лесами. Очень упорную битву можно начать – да, малыми силами. K концу же, всегда должны вступить силы – скопившиеся, т.е. побольше. Итак, тот [всегда] войны выигрывает, кто (1) знает, когда сражаться и когда – не; (2) кто всегда от атак защищëн готовностью их отразить и кто нападает врасплох; (3) кто обладает силой роста, но в чьи боевые действия – ср. с Ахиллами, допустим, карликов-Агамемнонов – начальство не вмешивается. А дальше Рост сказал – так: Eсли ты знаешь врага и себя, то не стоит бояться и результата да хоть и тыщи сражений, но если ты знаешь себя, а – враг тебе не до конца известен – тогда-то выиграй ты хоть сотню сражений подряд, то и случайно – вдруг! – одно поражение – может стать фатальным! Бойся – этого! Ну а если ты не знаешь ни себя, ни врага – то каждое сражение будет фатальным... Знай – правила роста! Следи за миром хотя бы уг- лом глаза! – понимай его, старайся... (Тут-то и – взвился вдруг Лавр: глянцевитый ещë, зелëный лист, и не жестяной, но – как водосток небесный! – из всей этой мирской, проволочной дряни...) 3 И Лавр сказал – так: Победитель всегда может себя защитить от поражения, но никогда не может быть – никогда! да! – заранее быть убеждëн в собственной победе! Это – одно. Второе. Самое главное. Нужно знать, как побеждать без всякой нужды в победе или без всякой вероятности победить. Не загубить у себя много душ, но уничтожить их как можно больше там – у противника. Т.е. как укрепить свои и смять чужие – ряды. Победитель, который знает, как укрепляться, даже и ямку из-под корня в горшке – делает глубокой обороной. Победитель, который знает, как смять противника, падaет – как семена акаций: т.е. паря и на вкус – очень съедобно, сладко, а потом – когда тот размякнет – и подминает его. Обороной плюс нападением, т.е. – с двух сторон, всем размножением, каждым: семенем, спорой. А урвать победу, когда ты видишь перед собой всë стадо топчущих, жующих, мычащих и бодающих – это не значит стать победителем. Не означает быть им и когда ты eщë сражаешься, a уже раздаëтся: Ура! Скажи: Много ли силы надо, чтобы поднять осеннего зайца – за уши, когда тот сам линяет? А чтоб не видеть солнце и луну – надо таки быть слепым, а не – мобильным: при гелио-тропизме твоëм. А чтоб не ухватить, не впитать звуки дождя и грома – не надо быть листом – этим языком и ухом природы. Так и победитель лишь тот, кто – согласно всем древним меню – не просто раз-другой победил, а тот, кто – как у себя дома располагается в первой же [своей] победе, a – дальше – из неë уж! – как вверх, так и вширь, знай, растëт. Поэтому, – Лавр сказал – так, – настоящему победителю ждать от победы лавра нельзя! Ибо он побеждает – без всяких ошибок. Неделанье ошибок – это то, что иначе ещë означает: победить противника, который – заранее побеждëн. T.е. победитель – сначала победит, а только потом – домогается битвы. (Тут дождь вдруг – бабахнул в Лавр, как в литавры.) 4 Лавр сказал – так: Будь скор, как сквозняк, а компактен, как лес. Грабь, как огонь, стынь, как гора. Пусть планы твои будут черны, как ночь. Если уж – движешься, то двигайся наперерез, как молния – электро-биссектрисa, a не – в лоб, на ура. Ночью в битве – задействуй барабаны, a днëм – флаги, флажки. Те и другие ведут воинов – через уши и глаза – в бой. Помни, что все они, твои воины, могут боевой дух таки и потерять, a ты – только голову, т.к. рискуешь ты – лишь головой. (Тут откуда-то потянуло миртом.) Дальше Лавр сказал – так: Боевой дух – всего сильней с утра, к полудню – он уже вянет, а к вечеру – тянет в лагерь. Поэтому – нападай на противника только вечером или ночью! (Tут смак миртовый и запах стал совсем агрессивен!..) Дальше Лавр сказал – так: Изучай все настроенья врага! Будь спокоен, a жди, когда – тот занервничает. Но – продолжай ждать спокойно, пока у того – не начнëтся состоянье истерики. За ней – обычно следует паника. Полная. Теперь – время! Собирать урожай. Никогда – не обгоняй его панику. Чем она позже, тем и полней. (Мирт тут – разблагоухался, претенциозно-колючий, в беленьких точках-цветочках, а зелëный- то – тоже!..) А Лавр сказал – так: И всë же нельзя идти всегда наперерез врагу. Eсли его флажки в идеальном порядке – то нельзя! Как нельзя атаковать даже идущую вверх на холм армию, пока каждый еë конный и пеший – держат строй. Это – дар понимания обстоятельств. Понимай их, учись, секи. Аксиомы: (1) Не нападать ударом вверх и не смыкаться, а раздвигать ряды, когда нападают сверху; (2) Не преследовать – когда враг бежит, как тебе кажется; (3) Не атаковать врага никогда, когда у того дурное настроение; (4) Не уда- рять на врага, когда тот находится на пути домой. Всë это – риск вдвойне. И – (5). Если вы уже окружили врага, всë-таки оставьте свободным – проход. Да, ему! Ибо если он решит и в этом положении не сдаваться тебе, то пусть – хоть спотыка- аясь, хоть как! – а лучше пусть катится к чëртовой матери! Лучше – без перегиба. 5 Мирт – белые флажочки мировой, ну как же тут не помахать? – начинает перебивать Лавр. Но Лавр сказал – так, не обращая вниманья: А может ведь и так быть, что и вас – загнали в угол, верней – в круг! Выход один – стратегия. Ещë один арт. В подобной вот ситуации выход один – драться. Вы – просто должны и всë. Даже и на плато. Надо помнить, что командует всем – ваша голова. Но далеко не всем приказам – надо подчиняться буквально. А есть и те, которым подчиняться – не надо! Голова – это зав.тактикой. Это, конечно, ко- варная часть работы. Но лишь плюс стратегия – так вот мы и имеем те- ло одного, т.е. – то единое, а не – всего плюс ещë и другого. Другое – т.е. все твои воины – должны быть задействованы постоянно: гоняй их, до последнего пота, то туда, то сюда – можно и бестолково даже, но – объясняй им их цель, ведь главное – рост, а он – невозможен без перегонки соков и смол, как промывкa от ржавчины то тëплой, то холодной водой бездны крана. Поэтому – чтоб не задохнуться миртом и миром, это Лавр сказал – так, у вас есть три главных опасности: (1) Вспыльчивость, которая ими – провоцируется всë время; (2) Чувство чести и достоинства, которое – у масс отсутствует настежь, а в вас – настолько обострено, что бьëт вас стыдом, как самый большой в Брэме хвост c рисункa кита; (3) Постоянная забота об органах роста, т.е. боязнь, что те вдруг да и стануть жухнуть, а это – может стать депрессией целого организма роста. Вот – и все опасности, собственно. Они – от мирта. Пойми, что сердце – тот же орган, роста, а не мук (пусть у Гауфа – будет Мук!) оно орган и генерал. Оно – как другие. Гоняй и его. До пота! По компасу: с веста – до оста! Остановил тут Лавр – речь. А мирт-то – как арт-инсталяция, дрянь: прóволочный, хотя и с проволóчкой в природе – в стадии той хаки-зелени, которой обносят пока не бараки, а лишь дурацкие браки... Его в Катае, правда, нет. Изгнан. Чтоб не попëр в глаза и не пах – в каждой Райской укромной моей расщелине. 6 И Рост сказал – так: Мирта в Раю – нет. Смирись! Если и витает его запах, это – ты внëс с собою. Но чем рост прекрасен? – тем, что по своему же стеблю, стволу в – их! – ау––у––свет ты можешь съезжать, как ниньзя какой-нибудь, на своих чувствах––лапах, а не на лестницах––трапах, когда захочешь, a подниматься обратно – невидимым! Но мир – законы мира – ты игнори- ровать не должен, не можешь никогда: он номер всегда готов какой-нибудь выкинуть! Спускаясь или поднимаясь – всегда смотри! Изучай флору – в противникe. Флора даëт приятные запахи. Человек сам приятные – не даëт. Рост человека – это опора на флору, а, значит, и на еë приятные запахи. Верить ноздрям – означает раскрыть всë тело своë под удар. А в тебя выпалили – уже! – миртом! Oн – вон! – аж до сих пор от тебя вьëтся бéло-бело – как от вулкана погасшего – в сотне мест... Ты-то – весь опалëн миром. Поэтому в Раю – а ты что, один такой? – и запахи другие. Вообще, в Рай не пропускаются те, кто кроме запахов псевдо-растительных (типа духов, скажем), других не знают, т.е. – не знал. Ну, пота. И – не от джима какого-то, и не – ай, я пробежал/пробежала десять вëрст, еле дышу, пот, ай, льëтся!.. И – не от иппо- дрома нарочитых драм тоже! А от пота – выстраданного... Т.е. тe, чей рост лишь пóтом добивается. A иначе – он не рост, а – природное развитие, с остановками, без решения – расти мне или нет... Т.е. – мы-то учли британца из викторианской эры! – но вместо сока грибов и подсолнухов, нам на «втулку», для споспешествованья оборотам вала роста – внутреннего! – мозг и вбрызгивает – что? – пот, пот, пот, пот! Это – нет, не прогресс, как, конечно, хотелось британцу, и не эволюция, как хотелось бы, может, самой природе, а – свобода воли! (Как – никому не хочется, а лишь все болтают.) А поэтому в Раю нет вообще макак – людеподобных! Зато – очень много кошек, которые цвета соли морской, чуть подсиненной... Т.е. этого цвета – особенно много. Да и вообще – кошачьих, перебитых в мире за именно то, что у Киплинга. Львов, тигров, пантер и так далее, и тому подобное. А рост – дают чувства на земле. Их – рост! Как ни корячь их, а они – чувства, и будут расти! После каждой драмы – будут иначе. Ну, например, после страшной драмы, гибельной – чувства приходят в себя и про- буют укрепляться, чтоб потом – смять. Это – законы войны, дао и даже просто здравого смысла. Это – их рост. Так на гусе, скажем, растëт перо, с которого всë – вода. А потом – перо заточится, и Шекспир будет писать – им: ещë дымясь, но уже – не задыхаясь и не прокашливаясь – от сажи.
Последние публикации: 
Эпос (19/09/2010)
Эпос (12/09/2010)
Эпос (02/09/2010)
Эпос (29/08/2010)
Эпос (19/08/2010)
Эпос (05/07/2010)
Эпос (10/06/2010)
Эпос (27/05/2010)
Эпос (03/05/2010)

X
Загрузка