Лаборатория бытийной ориентации #22. Жизнь - это постоянная озабоченность.

Хайдеггер
писал где-то, что жизнь есть постоянная
забота. Нечто подобное утверждал в свое время и Гегель. И
Мамардаш завещал: «Пока есть свет – работайте». Я так и поступаю:
пока есть свет работаю, но эти козлы всегда отрубают в самый
неподходящий момент электроэнергию. Кому прикажете на них
жаловаться?

Самые беззаботные люди, которых я видел, это, по-моему, были
сумасшедшие. Под Екатеринбургом на так называемых Гафуровских дачах
навещал я в 70-е годы поэта Юрия Орлова и видел как
сумасшедшие (это, правда, было отделение для не слишком тяжелых)
резвились, как дети: рисовали на бумажках цветными карандашами
швейцарские деньги и играли ими в какую-то игру. Потом
рассказывали друг другу разные глупости, ссылаясь при этом на
то, что прочли все это в неких книгах. Работать их сильно не
заставляли: кто хотел – клеил коробочки. Потом в 80-е годы я
навещал одного знакомого в психиатрической лечебнице в
Винзилях под Тюменью. Мне тоже показалось, что жизнь там весьма
беззаботная: знакомый мой, как выражаются пионеры, «держал
шишку» среди других психов; он призвал некоего, как сейчас
помню, Базаева, человека с совершенно мутными глазами и
рогообразным наростом на лбу и велел ему петь, и тот запел
совершенно бесстрастным голосом матерные частушки. Знакомый довольно
хохотал, а мне было не по себе от этого поющего зомби и я
стал просить, чтобы тот замолчал, но остановить певца
оказалось делом очень трудным. Сейчас я, конечно, понимаю, что был
наивен – у психов есть свои заботы, просто они мне не совсем
понятны. У моего школьного товарища был младший брат,
который неожиданно стал вдруг сходить с ума. Сначала он просто
очень много ел – буквально съедал все из холодильника и его,
когда он приходил из школы, даже запирали в комнате, чтобы он
не прокрался незаметно на кухню. А потом он перестал
говорить, есть тоже не хотел, а просто ходил по комнате по
диагонали из угла в угол и тыкал в углы пальцами. Ведь явно же был
он озабочен чем-то, совершенно нам непонятным, зачем-то
нужны же ему были эти углы.

С детства мне приходится очень много заботиться о своем теле. Нужно
следить за тем, чтобы вода, имеющаяся в крови, омывала все
клетки организма постоянным током и чтобы лишняя вода не
накапливалась в кишечнике, мышцах, печени и почках. Нужно
непрестанно заботиться о том, чтобы пищеварительная система
разрушала большие молекулы пищи, чтобы они могли разноситься по
организму и проникать в клетки и ткани. Приходится есть, а это
чрезвычайно сложно: нужно находить масло, рыбу, хлеб, в
которых содержатся разные необходимые для организма вещества,
нужно выделять слюну, чтобы прямо во рту разлагать крахмалы,
затем в желудке нужно желудочные соки тщательно перемешивать
с пищей, потом всю эту бурду нужно направлять в малый
кишечник. Ох, да что там говорить! Особенно меня убивает
необходимость постоянно выращивать волосы: рост удается обеспечить
очень медленный – всего 12 миллиметров в месяц. Когда был
молодым, то на всю эту чепуху хватало времени, сейчас же махнул
рукой – ну нет времени выращивать огромную копну волос; и в
несколько раз меньше тоже сойдет. Вот, думаешь, уснешь –
отдохнешь от забот. Как же! Изволь сновидения смотреть, да
были бы хоть сновидения интересные или бы там, допустим,
эротика, а то – невесть что. Поэзия тела заставляет придумывать
себе всякие родинки и потом о них заботиться.

Много времени занимает забота о всяких социальных процессах. Являясь
частичкой единого общественного организма, я много сил и
внимания уделяю совершенствованию процессов его
функционирования, участвую во всевозможных негаэнтропийных тенденциях,
ведущих к повышению уровня организации. И, конечно, государство
много времени отнимает: его тоже нужно мал-мал
совершенствовать и, главное, отделять от общества, а то сольются они и
снова тоталитаризм получится.

Что заботит поэта? Разных поэтов – разное. Кого-то отточенность
слога, ритмы и рифмы, всевозможные поэтические штучки-дрючки,
ну, и, плюс к этому, наверное, высокое содержание. Но если
поэт – подлинный экстатик и пифист, для которого главное, чтобы
«восторг внезапный ум пленил», то его основная забота,
чтобы «канал всегда был открыт», канал, через который изливаются
вдохновенные строки (поэты-экстатики называют его на своем
грубоватом профессиональном жаргоне «дымоход» и желают друг
другу «всегда держать дымоход открытым»).

Что заботит лектора? Разных лекторов – разное. Вот Мирослав Бакулин
хочет добиться от слушателей
понимания, приобщения к истинам, хочет, чтобы врубались они в
материал. Для этого он поет на лекциях, танцует вприсядку,
рассказывает им случаи, произошедшие на свадьбах и
похоронах, интригует слушателей и провоцирует. Я же забочусь,
единственно, о том, чтобы быть величественным и наукообразным. Для
этого я уснащаю свою речь обилием иностранных (особенно
греческих) слов; не скажу «человек», но произнесу «антропос» и
палец вверх подниму; беседуя со студентами, спрошу, не где
они живут, но «где их топос обитания»; еще мне очень нравится
слово «дискурс», которое произношу я к месту и ни к месту,
причем с ударением на последним слоге. Вот это и есть
философия – говорить много, напыщенно и непонятно, вызывая
недоумение. Настоящая лекция должна вызывать тягостное недоумение.
(Еще более тяжелое чувство должны вызывать философские
книги). Это что бы было, если бы я, придя к студентам на лекцию,
сказал бы им: «Здравствуйте! Тема нашей сегодняшней лекции –
бытие. Для начала я вам расскажу, как однажды, будучи совсем
маленьким мальчиком, я напился на свадьбе»? Разве это
философия? Хайдеггер говорит, что философия нужна для того, чтобы
делать вещи более сложными. Люди и так считают, что все
вещи вокруг легко объяснимая наукой чепушенция, вполне
подвластная логике. Э, нет, брат, шалишь, – антропос, топос,
дискурс... И всегда держите наготове свой дымоход, тогда, может
быть, в один прекрасный момент войдет туда внерациональное
ослепительное озарение, да такое интенсивное, что у вас аж искры
из глаз посыплются и вмиг уразумеете и то, что внизу, и то,
что вверху, и то, что сбоку.

Предыдущие публикации:

X
Загрузка