Душа его вмиг опустела, сознанье заменилось, глаза налились кровью. Галиматьянов сжал кулаки и, тяжело ступая, вышел из неприютного «дома». Сын не узнал бы его сейчас. Никто бы не узнал. Это был другой человек: это был не человек.

Заглянув сейчас в зеркало, что настоящего мог бы увидеть я? Ничего, кроме невнятных образов, миражей, пляшущих в чужих зрачках… Эта девочка в ванной; прозрачный воздух, разделявший нас; горячий пар – и горячка в голове моей, и пустая темень за спиною. Ворсистая плоть паласа под нами, Сашины ресницы-птицы, беспомощно распластавшаяся плюшевая игрушка. Слова. Слова.

Грядёт; грядёт платиновый век русской литературы. Это лишь частность. Но он грядёт.

В четверг, в девять сорок утра, я – злой, заснеженный и прошитый насквозь, кажется, всеми ветрами мира, гулявшими нынче по Питеру – вошел во двор дома, указанного Беглицким. Меня встретили мрак, вонь, тлен – в общем, повсеместная разруха, свойственная глухим и бедным дворам.