Война (6-10)
Мы пришли в городской военкомат. Нас направили в 1-й запасной артиллерийский полк. Полк располагался в деревне, в 14 км от города. После четырехчасовой ходьбы мы прибыли к месту назначения.
Нас построили в общей колонне. Каждого опрашивали, что-то записывали и направляли в разные группы. Как имеющего среднее образование, меня направили в учебный дивизион. Пока производилось распределение людей, наступил вечер. Мою группу повели в расположение дивизиона. Нас в темноте разместили в большом амбаре. Спали на соломе. На второй день нас разбудили в 6 часов утра.
Началась у меня военная жизнь. Я из самостоятельного человека и свободного гражданина должен был превратиться в маленький винтик огромного военного механизма, предназначенного для уничтожения, истребления и разрушения. Я должен был стать послушным, исполнительным, нерассуждающим подчиненным...
В этот день я был зачислен в батарею связи (телефон, радио). Но для обучения никаких приборов и аппаратов не было. Не было даже оружия. Позже на всю батарею достали одну винтовку.
На следующий день, 28-го августа, командир батареи повел новоприбывших на речку, где мы искупались и оделись в новое военное обмундирование. Каждый как бы преобразился, все стали похожи друг на друга.
Началась регулярная красноармейская жизнь. Рано утром по сигналу подъем, быстрое одевание, физическая зарядка. Потом утренняя поверка и саносмотр. Потом все строятся и с котелками следуют на кухню. После завтрака начинается учеба: политзанятие, строевая подготовка, изучение винтовки. В три часа – обед. Вечером политрук батареи делал политинформацию. Перед ужином давалось полчаса личного времени. В 10 вечера проводилась вечерняя поверка и объявлялся отбой. Все ложились спать.
Питание было неплохое – мясной обед, на завтрак и ужин какая-нибудь каша и чай. Для меня выдаваемая норма была недостаточной. Приходилось на кухне получать лишнюю порцию, обманывая повара. Вообще, с первого дня призыва в армию у меня появился настоящий сильный аппетит. Очевидно, это объясняется тем, что я всё время находился на свежем воздухе и в движении.
Политруком у нас был украинец, плохо говоривший по-русски. Его объяснения происходящих событий были примитивными и неумными. Я его мало слушал. Он всё время твердил, что мы немцам каждый день наносим большие потери, что мы их бьем, уничтожаем, и скоро будет наша победа... Это он говорил в то время, когда немецкие войска быстрыми темпами продвигались вперед.
В начале сентября нам был зачитан секретный приказ, в котором говорилось о сдаче в плен нескольких наших генералов. Они назывались изменниками и объявлялись вне закона. Позже нам было зачитано воззвание Военного совета Юго-Западного фронта. Военный совет призывал красноармейцев и командиров во что бы то ни стало не пропустить немцев через Днепр, сделать его неприступным, быть стойкими, упорными и не отступать. Я понял тогда, в каком критическом положении находятся наши войска.
Еще через несколько дней был созван общеполковой митинг, на котором выступил комиссар полка. Он говорил о большом несчастьи, постигшем нашу страну, о том, что врагу пришлось отдать богатейшие области Украины, что враг угрожает Донбассу и другим районам. Он призывал нас не пожалеть своих сил и самой жизни, чтобы отстоять от врага наши богатства и наше советское государство. Говорил он очень страстно и хорошо. Очевидно, у него были ораторские способности. Его речь произвела на меня большое впечатление, воодушевила меня, я был готов, как говорится, в огонь и воду, на любой бой за нашу советскую страну...
Дни шли за днями. Занимались строевой подготовкой, изучением винтовки и ручных гранат, слушали политрука, твердившего одно и то же. Ночью посылали нас патрулировать на окраине леса. Мы были почти безоружны. Было ясно, что при нападении немцев нас бы всех перебили. Правда, фронт был не близко от нас, но немцы в то время часто высаживали воздушные десанты.
[Позже я был назначен в строительную команду. Мы начали строить навес над кухней. Нам предстояло построить и другие объекты.]
10-го сентября утром нам командир объявил, чтобы мы приготовились к длительному маршу, который проводится с учебной целью. Я понял, что это не "учебный" марш, а отход в глубокий тыл, что, наверное, немцы прорвали нашу оборону. [Много лет спустя я узнал правду: немецкие войска 9 сентября форсировали Днепр в районе Каховки и двинулись на восток, к Мелитополю и Бердянску.]
Целый день мы готовились: купались, учились правильно наматывать портянки, укладывали свои вещи.
Вечером, после ужина мы были построены в колонны и под звуки духового оркестра выступили в путь. Шли очень быстро, каждый час делали 10-минутную остановку. После полуночи стало очень трудно идти, хотелось спать. [Я несколько раз засыпал на ходу. Сон длился всего несколько секунд, так как ноги машинально уводили в сторону, я спотыкался и просыпался…] На остановках я сразу ложился и сразу засыпал. Самой неприятной казалась команда "Вставай!". Сзади колонны шел политрук, который криком подгонял отстававших. За спиной у меня висел вещмешок, в котором лежала моя гражданская одежда. Оружия и патронов не было. Вещмешок весил всего несколько килограммов, но чем дальше, тем он казался тяжелее и тяжелее. Шли всю ночь. Настало утро, спать уже не так хотелось, но идти становилось всё труднее, я еле переставлял ноги... Я отстал от своей батареи. (Политрук не заметил моего исчезновения). Кроме меня было еще несколько отставших. За колонной двигался обоз. После нескольких неудачных попыток я уселся на телегу. Меня сгоняли с телеги, и я усаживался на другую телегу. Начало припекать солнце, у меня разболелась голова...
К 10 часам утра прибыли к месту назначения. Было пройдено около 70 км. Все имели уставший, измученный вид. Сразу полегли спать. У очень многих оказались потертыми до крови ноги. У меня также образовались потертости на ногах. Мне казалось, что я целую неделю не смогу ходить. Но вечером нас снова построили в колонны и мы выступили в путь. Дневной отдых оказался очень благотворным, восстановил силы, и только потертости на ногах вызывали чувствительную боль. Питание было двухразовое: днем и вечером перед походом.
К концу второй ночи я снова оказался на какой-то повозке. Командиры ругали меня за это, но выслушивать нотации было гораздо легче, чем непрерывный ночной марш. Конечно, возможно, если бы позади нас не двигался обоз, то у меня хватило бы сил дойти...
После третьего ночного марша мы утром вошли в город Осипенко (Бердянск). Разместились в здании школы. Здесь нам дали отдыхать полторы суток.
На второй день, 14-го сентября, я получил у командира увольнительную записку и отправился в город. Мне нужно было продать свои вещи. За последние дни я понял, как тяжело в дороге носить лишние сто грамм. На городском базаре я быстро продал свои гражданские вещи, за которые выручил менее трехсот рублей. Купил фруктов и отправился обратно, в часть.
Вечером мы отправились в дальнейший путь.
Двигались мы всё время на восток, недалеко от берега Азовского моря, в нескольких местах дорога подходила к самому морю. Двигались бесшумно, без огня, – опасались немецкой авиации.
Почти каждый раз к концу ночного похода я устраивался на какой-нибудь повозке. После предупреждения командира и резкой критики отстававших (в том числе и меня) на батарейном собрании я решил от колонны больше не отставать. На этот раз я весь путь прошел самостоятельно. Но к концу следующей ночи мне стало тяжело, я с трудом двигался, мне казалось, что вот-вот упаду. Но всё же я дошел...
Мариуполь мы проходили ночью. Еще за 12 км до города виден был яркий свет, – это работал металлургический завод. Завод почему-то не был замаскирован. Когда мы отошли от города на 2-3 км, послышались разрывы бомб. Это налетели на город немецкие самолеты.
Утром 19 или 20 сентября закончился наш поход. Мы пришли в с. Николаевка, в 8 км от Таганрога. Всего было пройдено около 400 километров.
Этот поход оказался для меня самым тяжелым физическим испытанием в моей жизни. До этого мне никогда не приходилось переносить такие трудности. [Возможно, что быстрая утомляемость и отсутствие выносливости связаны у меня с тем, что я в 10-летнем возрасте в Самарканде заболел малярией, которая перешла в хроническое заболевание и в результате привела к анемии (малокровию).]
Вскоре учебный дивизион был расформирован. Из людей дивизиона и полка составлялись маршевые роты и затем отправлялись на фронт. Большинство этих людей никакого военного обучения не прошли.
Меня и еще несколько человек еврейской национальности и других национальных меньшинств отобрали из разных дивизионов и направили в конно-ремонтную (хозяйственную) батарею. Некоторые из нас выражали недовольство и обиду за то, что им не доверяют, они ведь тоже члены партии и комсомола. На это командиры ответили, что это сделано с целью отправить нас в национальные части.
Ко мне прикрепили несколько лошадей, я должен был за ними ухаживать: кормить, поить, чистить, сторожить.
Питание у нас было плохое, – два раза в день давали жидкий суп. Котелков не было, по 10 - 12 человек ели из одного ведра. У кого была большая ложка, тот съедал больше. У меня была маленькая ложка, и вдобавок я не мог горячего кушать, таким образом я всегда оставался голодным.
Спали в саду, просто на соломе, укрывались шинелью. Ночью становилось холодно, я часто просыпался, съеживался, утром у меня были окоченевшие ноги. Я с нетерпением ждал появления солнца, чтобы согреться. Иногда мы разводили костер. В эти дни я на себе почувствовал, как трудно и тяжело человеку длительное время переносить холод, как важно человеку иметь жилище. Мне тогда казалось большим счастьем иметь возможность находиться под крышей дома. После тяжелого марша вторым испытанием моих сил явился холод, который не только неприятно действует, но также забирает много энергии и ослабляет человека. В начале октября, когда стало холоднее, нам разрешили ночевать на квартирах.
В эти дни комиссар полка собрал бойцов (и меня в том числе), имеющих среднее или высшее образование, и предложил поехать в военное училище. Я ему заявил, что у меня слабое зрение и считаю себя непригодным для поступления в училище. Он со мной согласился и отпустил меня. Я посчитал за лучшее для себя в ближайшее время попасть на фронт, чем на всю жизнь стать военным человеком. (Ведь всё равно раньше или позже придется быть на фронте).
Наш полк был полностью расформирован, большинство людей отправилось на фронт.
3-го октября отправлялся в Ростов для сдачи на склад полковой обоз. Ездовых назначили из хозяйственной батареи. Мне дали две повозки, пару лошадей и велели приготовиться в дорогу. К вечеру все приготовления были закончены, нам выдали сухой паек на два дня, и на следующий день мы выехали из деревни. До Ростова 75 километров.
Ехать было нетрудно, интересно и приятно. Запрягать лошадей и управлять ими я кое-как умел, еще в детстве мне это приходилось делать, когда мой отец имел лошадь.
Когда мы проезжали мимо поля, на котором работали колхозники, ко мне подбежала молодая колхозница и дала мне кусок свежего черного хлеба. Я не успел ее поблагодарить, так как мы быстро ехали. Мое сердце наполнилось гордостью и радостью, желанием защитить этих мирных тружеников...
Вечером мы свернули с дороги и подъехали к скирдам соломы и там заночевали. Я спал на повозке.
На следующий день продолжали путь. Дорога была холмистая: то подъем, то спуск. В некоторых местах спуски очень крутые, и приходилось тормозить. Устраивать тормоза мне надоело, и я решил обходиться без них. На одном крутом спуске лошади начали почему-то сворачивать вправо. Я с силой потянул левую вожжу, но это не помогло, и лошади, и повозки оказались перевернутыми в канаве. Я быстро выскочил из повозки и подбежал к лошадям. В это время подошел мой начальник и стал меня ругать, обвиняя в умышленном вредительстве. За это, кричал он, нужно меня расстрелять, и несколько раз хватался за револьвер. Я, как мог, оправдывался, но причину случившегося не знал. Потом начальник немного успокоился и с другими людьми помог вытащить на дорогу лошадей и повозки. Всё оказалось неповрежденным. Когда все отошли, и я стал запрягать лошадей, стала понятной причина аварии: левая вожжа была сделана из гнилой веревки и лопнула. Можно было оправдаться и даже упрекнуть начальника за то, что выдал плохую упряжь, но я не стал этого делать. Я понял тогда, как легко и без вины человек может пострадать, особенно в армии, где начальник имеет над подчиненным очень большую власть.
По дороге на Ростов медленно двигались огромные стада коров, овец, свиней. Двигались также телеги с людьми и домашними вещами.
В полдень мы приехали в Ростов и сдали на склад повозки. Через несколько часов выступили обратно, верхом на лошадях (без седла). Первое время была приятна такая езда, но позже становилось всё труднее. Приходилось часто слезать с лошади и идти пешком. На ночь я и еще четыре человека с лошадьми остановились на колхозном току. Мы забрались в землянку, где готовилась пища для колхозников. Там оказались остатки борща и вареная картошка с мясом. Я поел борща и немного картошки. Но вдоволь не наелся, – совесть не позволила, пожалел колхозников. Но другие с этим не посчитались и даже на дорогу взяли... Утром вернулись мы в свою часть.
В эти дни немцы неожиданно прорвали нашу оборону западней Мариуполя и стремительно заняли город. Был получен приказ эвакуировать оставшихся людей полка.
Вечером 9-го октября мы прибыли в Таганрог и сели в поезд. Впервые мы ехали в пассажирских вагонах. После длительной остановки в Ростове поезд
повернул да юг.
11-го приехали в г. Майкоп. Целый день находились на вокзале. Никуда не разрешалось уходить. Но многие оказались в пьяном виде.
Вечером мы прошли через весь город и километров пять дальше за город. Когда нас остановили, было совсем темно, и командир нам объяснил, где мы находимся и в какую часть зачислены. Это был 122-й запасной стрелковый полк.
Утром я был зачислен в роту. Началась военная учеба. Жили в парусиновых палатках. Везде чисто и убрано, во всём чувствовались военный порядок и дисциплина.
После завтрака командиры отводили нас в сторону от лагеря и обучали нас строевой подготовке, штыковому бою, стрелковому делу – винтовка, миномет, противогаз и т.д. Командиры при обучении бойцов не очень старались, увиливали от работы, так как не чувствовали ответственности, – бойцов здесь обучали не более одной - двух недель и затем отправляли на фронт.
Питание здесь было совсем недостаточное. Норма была небольшая и из этой нормы немалая доля расходилась по сторонам. Многие бойцы, особенно молодые, добивались лишней тарелки супа: либо обманом, либо выпрашиванием у поваров. Они могли по часу стоять возле повара и, не стыдясь, просить тарелки супа или каши.
Так шли дни за днями: военные занятия, к которым мало у кого проявлялся интерес, и нетерпеливое ожидание обеда или ужина. Настроение у всех было неважное, каждый думал о своем доме, об оставленных родных. Особенно переживали семейные, пожилые люди. Вести с фронтов были неутешительные: немцы наступали на Москву.
Два дня мы вовсе не занимались, – шел непрерывный дождь, и мы сидели в палатках. Было холодно, сыро и тоскливо.
Через неделю после приезда в Майкоп из прибывших начали формировать маршевые роты, которые посылались прямо на фронт, для пополнения частей. Были скомплектованы отделения и взводы. Меня назначили командиром отделения (я этому очень противился). Через несколько дней мы должны были выступить на фронт. Я уже успел раздать селедку на ужин бойцам своего отделения, когда вечером того же дня из штаба принесли распоряжение, по которому я и несколько других были переведены в другую роту. Это была особая рота, куда отбиралась молодежь с образованием для отправки в военные школы.
В этой роте занятий почти не было. Нас использовали на строительных работах: рыли котлованы для землянок, таскали на себе бревна. Это была тяжелая работа. Земля там каменистая, нужно было долбить ее киркой, а лопатой выбрасывать. За бревнами мы ходили 2 - 3 км в лес. Нам часто делали подъем в 4 часа утра. Питание по-прежнему было недостаточное. Это на мне очень отражалось, я чувствовал, что слабею, силы убавлялись, я похудел. Было стыдно и противно выпрашивать, как делали другие, у поваров лишнюю порцию. К недоеданию я привык, но меня беспокоила возникающая у меня физическая слабость...
Командиры настойчиво требовали от нас песен, но мы редко запевали, – не было желания и настроения. За это нас наказывали.
Иногда после работы политрук устраивал политзанятия и беседы. Во время одной такой беседы он рассказывал нам о дисциплине в армии, о правах и обязанностях красноармейца и др. Он сказал, что красноармеец обязан беспрекословно подчиняться командиру, что он не имеет права рассуждать во время исполнения приказа, даже в случае, если бы приказ казался явно преступным, и что вообще дело бойца – слушаться и выполнять, что прикажут. Политрук говорил прямо и резко, ничего не смягчая и не украшая. Эта беседа произвела на меня глубокое впечатление, меня поразила полная неволя и лишение свободы находящегося в армии человека. Но я понял также, что это – тяжелая необходимость, без которой не будет настоящей сильной армии...
В этой особой роте я пробыл 10 дней и рано утром 28-го октября нас направили к поезду. Я был рад, мне надоела тяжелая работа и недоедание.
Поезд быстро отправился. На какой-то узловой станции была пересадка. На станции в буфетах было много разных продуктов, я никак не мог досыта накушаться. Я беспрерывно ел, и лишь на второй день почувствовал, что наелся.
Вечером, 29-го октября мы приехали в Краснодар. Ночью нас привели в училище, где мы должны были учиться. Мы разместились на нарах в огромном помещении. Утром нас распределили по взводам и дали командиров. Я был зачислен курсантом 1-й стрелковой роты Краснодарского пехотного училища.
Нас повели в баню, после чего разместили нашу роту на третьем этаже, в длинном коридоре, где для каждого стояла койка с постельными принадлежностями.
Началось регулярное военное обучение. Каждая минута была расписана, всё делалось но расписанию. В 6 часов утра – подъем. По училищу давался сигнал, а дежурный и дневальные кричали: "Подъем, подымайся!". Эти слова казались самыми противными и неприятными, страшно неохота было так рано вставать, хотелось еще немного поспать... Но я быстро натягивал на себя брюки, соскакивал с кровати (кровати были двухэтажные), наматывал портянки и обмотки, обувал ботинки и становился в строй. Всё это время младшие командиры покрикивали: "Скорей, скорей!".
Нас выводили во двор, где около 15 минут проделывали физические упражнения. Потом нас заводили в помещение, где мы делали заправку постелей, умывались, заканчивали одевание. Особенно командиры требовали тщательной заправки постели. После всего этого старшина роты выстраивал нас в две шеренги и производил саносмотр или же осмотр обмундирования, обуви, оружия и т.д.
В 7 часов утра старшина вел нас на первый этаж, в столовую. Столовая была большая, чистая, каждый столик был рассчитан на четыре человека. Курсант становился возле своего места и ждал, когда старшина разрешит всем сесть. На столиках уже был расставлен весь завтрак: хлеб, масло, сахар, каша и чай. Всё в небольших количествах. За 10 - 15 минут я поедал завтрак, не наевшись. По команде старшины все вставали (кто не успел поесть, также должен был встать), выходили в коридор, строились и направлялись в свое расположение. С полвосьмого до восьми проводилась политинформация. В 8 часов направлялись на занятия.
Обучали нас тактике, стрелковому делу, штыковому бою, строевой подготовке, топографии, химической обороне, связи, артиллерии, авиации и т.д. Предметов было много, программа большая, но сокращенная (во времени) и рассчитана на четыре месяца. Для тактических занятий нас выводили за город, строевые занятия проводились во дворе училища и на улицах города, занятия по штыковому бою также проводились во дворе. По остальным предметам занятия проходили в аудиториях.
В два часа дня – обед. Так же, как и на завтрак, старшина нас строил, водил, сажал за столики, потом поднимал и вел обратно. Обед состоял из трех блюд.
После обеда – два часа занятий, чистка оружия. Потом нас отправляли в класс для самоподготовки, при этом командир взвода редко присутствовал. В эти часы каждый делал, что хотел, мало кто это время полностью уделял военной подготовке. Обычно писали письма, переговаривались между собой, а некоторые ухитрялись поспать... Я в это время иногда делал записи в своем дневнике. Вообще, часы самоподготовки были для нас самым лучшим временем дня.
В 8 часов вечера был ужин. Потом полчаса свободного времени, вечерняя перекличка (иногда перед перекличкой