Рейтинг публикаций

Дело не в том, что "Запах вишни" отсылает к "Университетской поэме" Владимира Набокова, а в том, что Шульпяков все чаще и чаще отказывается от рифмы. И без того повествовательный (сюжетный) характер его поэзии становится всё более и более повествовательным. Я не знаю, хорошо это или плохо, я знаю только, что Шульпякову необходимо начинать писать прозу. Если воспринимать поэзию как подготовительный этап каждого пишущего человека, нарабатывающего собственный стиль и способность к точности формулировок, можно сказать, что Глеб Шульпяков находится на правильном пути. И что прозаик из него может получиться просто замечательный. Ну, то, что ничуть не худший, чем поэт, это точно.

Я ДОЛЖЕН УБИТЬ СЕБЯ, ЧТОБЫ РОДИТЬСЯ.

История наступает, когда кончается твое время.

Ее манерная грубость вполне гармонично перемежалась с «высокими порывами» экзальтированной барышни: все это, впрочем, была только пыльца на крыльях редкой бабочки, всего лишь налет пудры на ее душе – душе, действительно, ранимой и одичалой.

Меня преследует один и тот же сон: // Пришел на суд ТРИНАДЦАТЫЙ присяжный, // И перевесил голоса по-свойски он. // Сон… Это сон… Но больно он уж страшный. // Сон прямо в темя мне, // И нервной думы тик: // Он сядет на скамье, // Он вынесет вердикт

…Слышно, / Как наружу из ходиков выйти пытается время; / Как на поиск насущного вышли настырные мыши, / Как сверчки предаются за печкой бессмысленной лени

Испортились сигареты юности, которые курились редко, но вдохновенно. Вкус стал совсем другой. И вряд ли это поправимо. Признать и бросить. Но как расстаться с надеждой, что попадется пачка, как тогда?

Уязвимость твоя вся – как на ладони

Так не стало Сильвии. Джоанна Джойс вытеснила малышку не только из памяти окружающих. Сильвия стала поступать, как Джоанна, думать, как Джоанна

Ещё один удар, и запрокинулась голова Единорога, на свёрнутой шее. И тогда Карен бросился к Маловечникову, но тот, резко обернувшись, ожёг Карена хлыстом, оставив один из кривых гвоздей в его груди. Карен попытался вырвать гвоздь из груди, и на это у него ушли последние силы.

Глубокий, надтреснутый (литр текилы, пол-литра шнапса) голос Фриды Шпац, не Марлен Дитрих и даже не Монро, зажигал где-то у казармы за десять марок беспризорный фонарь и беспризорников, пел про снайпера, который, возможно, кому-то дыру сделает, Муня задумчиво тянул теплое.

Гном! Гном! Гном! Гном, который подарил миру МИКРОБОВ, ПОЖИРАЮЩИХ ВРЕМЯ! Гном! Гном! Гно-ом!..