Онтологические прогулки

На лугу можно случайно увидеть почти мистическую картину: муравей карабкается на самый кончик травинки и замирает там, изо всех сил удерживаясь на весу. Для самого муравья никакой цели в этом действии нет. Плоский червь-паразит, ланцетовидная двуустка, пробирается в мозг муравья и полностью подчиняет себе его нервную систему, чтобы завершить свой цикл в организме травоядного животного. Вечером, когда остальные муравьи уходят под землю, зараженная особь ползёт вверх. Там она замирает и покорно ждет, пока будет съедена коровой вместе с зеленью. Непреодолимая сила заставляет муравья ползти навстречу своей смерти.

За много столетий до этого открытия биологов в Средневековой Европе можно было увидеть сюжет, в котором читается похожий механизм: добровольное движение навстречу тому, что должно отталкивать. На стенах костёлов и монастырей появлялся один и тот же зловещий сюжет: Danse Macabre. В центре картины –– костяная фигура с дудочкой или флейтой. Когда она начинает играть, люди выходят из домов и послушно встают в цепочку. Смерть не тащит их силой: живые идут добровольно, заворожённые музыкой. В хороводе шагают все — папа римский в тиаре, король, монах, купец, нищий в лохмотьях. Все они знают, что их шествие закончится у зияющей могилы, но продолжают шагать в такт музыке.

Когда нам сложно отвести взгляд от чего-то пугающего, когда хочется открыть мрачную книгу и почувствовать страх –– мы воспроизводим этот странный механизм сами, по своей воле, устремляясь туда, где страшно и неуютно.

Сегодня эстетика ужаса становится предметом академических дискуссий. Хоррор все чаще выходит за рамки чистой индустрии развлечений. Рыночные сводки фиксируют лишь видимую часть айсберга. Причины интереса к хоррору лежат глубже: в устройстве культуры и нашего страха.

Что именно влечет нас к мраку – странный сбой внутри или нормальная работа психики?

Ужас у древних греков. Фобос и Пан

Двойственную природу страха заметили и воплотили в своих мифах еще древние греки. Они разделили страх между двумя разными божествами. Фобос, сын бога войны Ареса, олицетворял парализующий ужас перед лицом очевидной внешней силы — например, летящей в бою стрелы. У него был союзник Пан, бог диких лесов. Он насылал другой ужас –– подспудный и иррациональный. Именно поэтому такой кошмар называют «паническим»: он приходит беспричинно, без явной внешней угрозы, словно изнутри. Древние греки описывали его как внезапный, беспричинный психоз, который мог посреди ночи охватить целое войско, заставляя солдат в ужасе бежать и убивать друг друга в темноте.

Сегодня вся мировая культура кошмара балансирует между двумя полюсами: страх перед лицом внешней силы или паника перед глубинами собственного разума.

Сломанный уют: как нас пугает зеркальное отражение родного

Зигмунд Фрейд в своем эссе «Жуткое» (Das Unheimliche) исследует это понятие, начиная с филологического анализа. Немецкое слово heimlich (родной, уютный, домашний) незаметно перетекает в свой полный антоним — unheimlich (жуткое). Само слово намекает на то, что нас пугает странное, зеркальное отражение родного. Выходит, жуткое –– это хорошо знакомое, в котором что-то поломалось. Это иллюстрирует феномен «зловещей долины». Нас не пугают абстрактные монстры так, как пугает человекоподобный робот. Они выглядят почти как живые люди, но едва заметная фальшь, к примеру, слишком статичные зрачки или механическая мимика, вызывает у нас тревогу.

Дальше Фрейд добавляет к этому страх кастрации — первобытный ужас перед потерей важной части себя. В хоррор-литературе кастрацию может символизировать буквально любой ментальный или телесный ущерб: от потери глаз до внезапной утраты контроля над собственным разумом.

Сам Фрейд иллюстрирует свою теорию жуткого разбором новеллы «Песочный человек» Э. Т. А. Гофмана, в которой главного героя преследует пугающе идеальная ожившая кукла Олимпия: существо, которое кажется живым, но остается мертвым, и зловещий Коппелиус, крадущий у детей глаза. Прекрасное отражение в поп-культуре эта теория находит в мультфильме "Коралина в стране кошмаров", в котором героиня попадает в мир, очень похожий на ее собственный, но на месте глаз у ее родных – жуткие пуговицы.

Любопытно, что тот же Гофман восхищал и немецкого теолога Рудольфа Отто, который назвал писателя «мастером запредельного трепета». Немецкий романтизм показал, что психологическое и мистическое растут из одного корня.

Пять элементов нуминозного

Если Фрейд заставляет нас всматриваться внутрь себя, то Рудольф Отто в своей фундаментальной работе «Священное» заставляет нас взглянуть наверх. Он вводит понятие нуминозности — иррационального трепета перед силой, которую невозможно описать человеческим языком.

По Отто, ошибка — пытаться измерить запредельное логикой, моралью, понятиями «добра» или «долга». Ветхозаветный Бог пугает человека именно потому, что Его гнев непредсказуем, он не управляется человеческой этикой. Сталкиваясь с ним, человек испытывает «чувство тварности» — внезапное осознание собственной ничтожности, хрупкости и бессилия перед колоссальным Нечто.

Запредельное в литературе:

Писатели, сознательно или интуитивно, научились улавливать и фиксировать отдельные грани этого запредельного трепета.

Отто раскладывает переживание запредельного на пять базовых элементов, которые литература веками использует как идеальные триггеры:

• Tremendum (священный ужас): Это парализующий страх, иллюстрацию которого можно найти в произведениях Говарда Филлипса Лавкрафта. Это ужас крошечной человеческой песчинки перед монументальной и непостижимой мощью. Лавкрафт не даёт этой мощи ни лица, ни мотива: она просто несоизмерима с человеком, и именно это создает ощущение угрозы.
• Majestas (величие, превосходство): Шок от ощущения ничтожности своего «Я» перед лицом колоссальной и непостижимой силы. Cам Рудольф Отто, когда выводил понятие Majestas, опирался на Книгу Иова (Ветхий Завет). На праведника Иова обрушиваются все несчастья мира. Его страх –– не страх наказания, а страх осознания того, что он лишь песчинка перед лицом того, кто сотворил Вселенную. Мы можем почувствовать подобный ветхозаветный ужас в романах Франца Кафки. В его романе «Процесс» главного героя Йозефа К. арестовывают неизвестные люди по неизвестному обвинению. Весь роман герой пытается достучаться до высшего Суда, который многие исследователи часто интерпретируют как образ Бога. С этой силой невозможно договориться, её нельзя понять, а её законы физически не вмещаются в человеческий разум. Человеческое «Я» стирается её масштабом.
• Energicum (энергийность, слепой импульс): В мифологии это гнев богов, который сжигает всё на своём пути просто потому, что может. Рудольф Отто описывал это через понятия: воля, сила, стремление, страсть, экстаз, ярость. Проявление нуминозного как слепой витальности. Воплощение этого элемента в литературе можно найти в романе Германа Мелвилла «Моби Дик». Белый Кит — яростная, иррациональная природа, которая крушит корабли.
• Mysterium (абсолютно иное): Столкновение с тем, что принципиально не поддается человеческой логике и законам земного мира. Радикально другой мир, чуждый нам на глубинном уровне. Классический пример — разумный Океан в романе Станислава Лема «Солярис». Океан не проявляет к людям агрессии, он не враг в привычном понимании. Это Другой, которого невозможно понять. Mysterium — это леденящий ужас перед осознанием того, что во Вселенной есть вещи, которые человеческий мозг физически не способен переварить.
• Fascinans (завораживание): Тот самый гипнотический магнетизм, который приковывает нас к кошмару. Тьма здесь не только не отталкивает, она обладает почти эротическим притяжением.  Элемент Fascinans хорошо проиллюстрирован в повести “Паук” Ганса Гейнца Эверса: студент Ришар заселяется в номер отеля, где до него трое покончили с собой при странных обстоятельствах. Он начинает наблюдать за таинственной женщиной в окне напротив. Незнакомка повторяет его движения и шаг за шагом заставляет его свить для себя петлю. Ришар до последнего момента ведет дневник, он прекрасно осознает, что идет на смерть, но подчиняется. Его пугает происходящее, но вместе с этим дарит ему упоительное блаженство.

Три механизма притяжения к мраку

Фрейд объяснил, откуда берется жуть, Отто — что мы чувствуем перед лицом космического. Но главный вопрос: почему пугающее  обладает для нас почти гипнотическим магнетизмом?

В философии и психоанализе есть три причины этого парадоксального влечения:

1. Стремление к абсолютному покою и контроль над страхом (Фрейд)

В работе под названием «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) Фрейд формулирует закон, шокировавший биологию своего времени: «Целью всякой жизни является смерть». Он развивает эту мысль тезисом о том, что «неживое было раньше, чем живое». Фрейд предполагает, что наряду с Эросом, стремлением к созиданию и усложнению жизни, в каждом организме живет глубокая потребность вернуть психику в исходное, безмятежное неорганическое состояние — к полному отсутствию раздражителей и внешнего давления.

Фрейд проводит терминологическую границу:

«Слова „испуг“, „страх“, „боязнь“ без всякого права употребляются как синонимы. Их можно точно разграничить по их отношению к опасности. Боязнь означает известное состояние ожидания опасности и подготовку к ней, даже если опасность неизвестна; страх требует определенного объекта, которого страшатся; испугом называется состояние, в которое впадаешь, очутившись в опасности, к которой не подготовлен; это понятие (испуг) подчеркивает момент неожиданности»[7, с. 742].

Чтобы показать, как человек учится преодолевать травмирующий испуг и переводить его в готовность, Фрейд выводит феномен «навязчивого повторения» (Wiederholungszwang) через наблюдение за детской игрой. Ребенок раз за разом инсценировал болезненный уход матери, пряча игрушку, и находя ее снова, чтобы через контролируемое повторение травмы овладеть ситуацией. Детская психика трансформирует парализующий испуг (к которому ребенок не был готов) в контролируемый страх, где травмирующее событие воспроизводится уже по воле самого субъекта.

Этот же паттерн переработки травматического опыта работает и на культурном уровне –– через увлечение хоррорами и тру-краймом. Сталкиваясь в реальности с повседневным стрессом и скрытой тревожностью, мы обращаемся к пугающему контенту, чтобы сместить фокус. Кинематограф и литература ужасов выступают аналогом такой «безопасной игры». Через прокручивание чужого страха наша психика пытается уменьшить и заглушить внутреннее фоновое напряжение. Мы идем навстречу вымышленной опасности, чтобы заменить пассивное переживание тревоги контролируемым погружением в страх.

2. Выход за пределы «я» (Батай)

Помимо чисто защитных механизмов психики, хорроры привлекают нас возможностью испытать опыт, недоступный в обычной жизни. В повседневности человек надежно заперт в границах своего рацио, социальных ролей и рутины. Погружение в по-настоящему пугающую атмосферу на время ослабляет контроль нашего эго. Французский философ Жорж Батай называл преодоление этих жестких рамок термином «трансгрессия» —  переход границы между дозволенным и недозволенным, разумным и хаотичным.

Парадокс кроется в подсознательном желании хотя бы ненадолго сбросить маску изолированного «я» и пережить экстатическое потрясение. Хорроры дают возможность соприкоснуться с хаосом, не рискуя реальной безопасностью – тот самый выход за пределы.

3. Теневая интеграция (Карл Густав Юнг)

Наконец, нам необходимо дать волю тому, что Карл Юнг называл Тенью — резервуару для всех наших подавленных, социально неприемлемых эмоций: ярости, деструктивных мыслей и первобытных страхов. Если постоянно держать Тень под замком, она разорвет психику изнутри. Читая мрачные тексты, мы даем своей Тени погулять по кладбищам и лавкрафтовским топям, разгадать зловещие тайны и вернуться обратно.

Классическая иллюстрация этого механизма — «Дракула» Брэма Стокера. Граф Дракула – больше, чем чудовище из Трансильвании. Это  персонифицированная Тень викторианской Англии: всё то, что добропорядочное общество вытеснило из себя — сексуальность, жажду власти, отказ подчиняться социальным нормам. Читатель, следящий за охотой на вампира, получает доступ к собственной скрытой агрессии и запретным желаниям, и возвращается к повседневной жизни чуть более цельным, чем был до чтения.

Заключение: жажда океанического чувства и бунт против упорядоченности

В психоанализе есть понятие “океанического чувства” – ощущения, когда жесткие границы нашего “Я” растворяются. Современный человек зажат в тисках искусственного порядка: идеально настроенные алгоритмы новостей, корпоративные KPI. Наша жизнь расписана по минутам. Общество требует от нас быть понятными, продуктивными и предсказуемыми. На этом фоне хоррор становится для нас легальным бунтом. Мы добровольно шагаем на территорию ужаса, потому что это единственный оставшийся у нас способ разбить скорлупу своего эго.

Но было бы ошибкой сводить влечение к ужасу исключительно к безопасному выбросу адреналина. Во всяком мраке есть остаток, который не объясняется терапевтической пользой. Это то самое fascinans, завораживающее сияние бездны. Парадокс нашей психики в том, что тьма привлекает нас не вопреки страху, а именно благодаря ему. Когда читатель концентрируется на внутренних переживаниях, провоцируемых текстом, сюжет из выдумки превращается в инструмент для его собственного запредельного опыта.

В следующий раз, открывая мрачную книгу или включая триллер, мы будем знать: этот шаг во мрак сделан ради того, чтобы вернуть себе контроль над реальностью — и, возможно, ради того, чтобы на мгновение этот контроль потерять.

Список литературы

1. Гофман Э. Т. А. Песочный человек / Пер. с нем. — М.: Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2022.

2. Кафка Ф. Процесс: Роман, рассказы / Пер. с нем. — М.: Эксмо, 2008. — 480 с. — (Зарубежная классика).

3. Лавкрафт Г. Ф. Дагон / Пер. с англ.

4. Лем С. Солярис: роман / Пер. с пол. Д. Брускина. — М.: АСТ, 2014. — 285, [3] с. — (Эксклюзивная классика).

5. Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным / Пер. с нем. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008.

6. Фрейд З. Тотем и табу: сборник / Пер. с нем. А. Анваера, В. Желнинова. — М.: АСТ, 2023. (включает эссе «Жуткое»)

7. Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия // Фрейд З. Малое собрание сочинений / Пер. с нем. Г. Барышниковой и др. — СПб.: Азбука-классика, 2010. — 992 с.

8. Эверс Г. Г. Паук / Пер. с нем. — СПб.: Терция, 2000. — 656 с.

9. Юнг К. Г. Избранное / Пер. с нем. Е. Б. Глушак, Г. А. Бутузов, М. А. Собуцкий, О. О. Чистяков. — Мн.: ООО «Попурри», 1998. — 448 с.