Литературная критика

Рецензия на роман Рената Беккина «Дворник писателя Хармса»

(издательство «Спартаковская редакция»)

          Начну с того, что я ужасно предвзятое существо, господа присяжные. Но не судите меня строго, прошу. Три года назад мне посчастливилось издать книгу Рената Беккина «Ленинградское детство» – книгу совершенно чудесную, одновременно трогательную и важную. С тех пор мы с Ренатом общаемся, и мне всегда искренне интересно, над чем он работает в очередной раз. Поэтому я очень ждала выход книги с вкусным названием «Дворник писателя Хармса».

Как издатель могу сказать, что название у нас в редакторской среде считается «продающим», то есть такое имя книги априори вызовет интерес у потенциального читателя. Что ж, тем, кто любит Хармса и хочет увидеть его не в хрестоматийном ореоле, а в коммунальной кухне, среди клопов, обысков и дворницких метёлок, книга точно придется по вкусу и даже, как говорила моя бабушка, «встанет на божничку».

          Рассказчик – обычный петербуржец Марат, потерявший работу и получивший на прощание приличную компенсацию. На эти деньги он решает наконец заняться тем, что годами откладывал: выяснить судьбу прадеда Ибрагима Кильдеева, касимовского татарина, который в 1920-е торговал коврами, а в 1930-е стал дворником и управдомом – и бесследно исчез осенью 1941 года.

          Самое сильное в повести лично для меня – её двухголосие. Голос Марата, современного человека с его иронией, кофе, соцсетями и лёгкой обидой на архивных дам, и голос Ибрагима, чей дневник разворачивается перед нами как подлинный документ эпохи. Беккин сталкивает эти регистры (это вообще его авторский приём, уж я-то знаю): там, где Марат отделывается шуткой, Ибрагим говорит о ноябрьской ночи, когда матросы-анархисты убили его отца на глазах семьи, о годах поисков убийц, о подпольном служении муллой, о допросах в ГПУ. В общем, «где шутка, там и гвоздь в башку», - как говорила моя бабушка.

          Отдельное удовольствие моё – Хармс на страницах дневника. Он появляется будто бы в роли живого взбалмошного соседа: ходит голым при открытых дверях, просит у дворника магическое заклинание от несчастий, жалуется на клопов и крыс, читает Ибрагиму свой рассказ про дворника, и тот в ответ рассказывает тоже нечто важное… Именно этот обмен рассказами являет словно сердце повести: два человека, стоящие на разных полюсах социальной лестницы, оказываются связаны общим языком абсурда и взаимного узнавания.

«…В одну из ночей, когда сложно установить, спишь ты или находишься в полном сознании, мне приснился сон. Я поднимался по широкой, плохо освещенной лестнице и оказывался в квартире с длинным темным коридором. Не растерявшись в незнакомой обстановке, я толкнул ближайшую ко мне дверь. В комнате, у печки на табурете, сгорбившись, сидел высокий худой человек. Он бросил в огонь несколько листов бумаги и потянулся за новыми, лежавшими у его ног.

— Чего это вы тут такое жжете? — спросил я его.

Человек у печки неспешно повернул ко мне лицо, и я сразу узнал в нем Хармса.

— Так, ерунду всякую, — с неохотой отвечал он и снова принялся жечь бумагу.

Я подошел ближе, поднял один из листов и увидел, что это начало рассказа. Рассказ назывался «Каюк». Рядом с названием имелось еще одно слово, но оно было густо замалевано, и только по уцелевшим фрагментам можно было предположить, что первой буквой была большая «п», а последней — маленькая «ц».

Ниже было указано имя автора: Кильдеев.

— Зачем вы уничтожаете это?! — закричал я. — Кильдеев — замечательный писатель!

— Говно твой Кильдеев, а не писатель, — сказал Хармс и нехорошо засмеялся…»

          Я слегка поспойлерю и скажу, что повесть заканчивается тем, что Марат приносит тетрадку, вокруг которой строится сюжет, в Публичную библиотеку – и получает отказ: «Очевидно, что эта рукопись – чей-то розыгрыш, шутка». Это лучший финал, какой можно было придумать, правда? Читатель в моём лице остаётся один на один с вопросом, где кончается документ и начинается литература.

          И вот ещё что важно. Один из позвонков Рената Беккина – как писателя – это история мусульман Петербурга. Поскольку я знаю этот бэкграунда Рената, он для меня слегка меняет оптику при чтении повести. Там, где другой автор, возможно, ограничился бы лихим сюжетом о мщении и мистификации, Ренат добавляет слой подлинного знания и одновременно – слой личной, почти семейной памяти о городе, в котором татары-ленинградцы жили между мечетью на Петроградской и Татарским кладбищем.

          Так что «Дворник писателя Хармса» - это вполне закономерный итог биографии человека, который много лет изучал, как мусульмане выживали в России, – и однажды решил рассказать об этом не в монографии, а в живой такой повести с дворником, Хармсом и чемоданом, в котором лежит восковая старуха.

          …Ну вот, кажется, у меня получилось отстраниться от довольно родной мне фигуры человека Рената Беккина и попытаться взглянуть на то, что и как делает Беккин-писатель. Между прочим, один из лучших современных прозаиков. Как сказала бы моя бабушка: «Я в этом разбираюсь, я тридцать лет в пусконаладке оттрубила».