Комментарий | 0

Всё ниже, и ниже, и ниже…

С. Воложин
 
                                                                          …каждый пишет, как он слышит.
                                                                          Каждый слышит, как он дышит.
                                                                          Как он дышит, так и пишет,
                                                                          не стараясь угодить...
                                                                          Так природа захотела.
                                                                          Почему?
                                                                          Не наше дело.
                                                                          Для чего?
                                                                          Не нам судить.
                                                                                                            Окуджава. 1975.

  

 
Вчера я кончил читать «Венерин волос» Михаила Шишкина (2002-2004). И кто б мне намекнул, что хотел сказать автор… Ни-че-го не понял.
Читать это было возможно только на берегу моря, греясь на весеннем солнышке. То есть, когда в любую секунду можно читать эту белиберду перестать и бездумно часами смотреть на это почему-то никогда не надоедающее море. Когда нет ни перед кем и ни перед чем никаких обязательств, когда никуда не спешишь и ничего не хочешь достигнуть.
Вчера я добивал самые последние страницы. Пришлось даже себя заставить читать, чтоб не оставлять этот мизер на завтра. Ровно 9 листов длился последний абзац.
Последнее предложение такое:
«Где вы? Идите за мной! Я покажу вам травку-муравку!»
(Раньше в том финальном абзаце выдавалось, что это Бог:
«Вот я говорю вам, моим любимым, на классном часу, что в Бога верят только старушки, и в то же время шепчу в подушку: Господи, иже еси на небесех [ну не цитировать же всю болтологию – пропущу]А на самом деле это [опять пропущу]какая-нибудь трава. Трава-мурава. Растёт себе. Пускает корни в каждой расщелине. [Вездесущность, понимай.]Когда-то знали, что она и есть бог из семейства тайнобрачных, а потом забыли. Теперь осматривают развалины храмов, а сути не замечают…»
Бывали и упоительные куски: читаешь – оторваться невозможно. Бывало, что такие куски выстраивались в прерывистые линии, пунктиры. Один, самый вкусный – жизнеописание (авторские куски и куски, мол, дневника) какой-то знаменитой певицы из Ростова, Изабеллы, родившейся в начале ХХ века. Сознательный принцип её жизни: «…петь [и любить], когда кругом ненависть и смерть, не менее важно. Может, ещё важнее». Сюжет о её пении и любви, - он таки просматривается в этом хаосе из кусочков картин жизни, - какое-то истаивание и пения, и любви. Сперва истаивание пения в том, что описывается временная потеря голоса на фоне мук по отсутствующему любимому, не бросающему жену. Потом – про невзгоды концертных поездок по провинции. Потом и вовсе про пение ничего не остаётся. То же – с духовной, что ли, стороной любви. Последний любовный эпизод – на одну страницу –   курортный роман. Дети… Не получается с ними. Один родился, так умер что-то когда-то вскорости от чего-то. Больше – не судьба. Последний эпизод – посещение детского дома где-то в конце 30-х годов. И – аж слезу выбило последнее предложение:
«Городецкий сказал, что приходят многие и усыновляют. За последние полгода 30 детей. Дети тоже выбирают себе родителей. Городецкий рассмеялся, что, если их хочет усыновить небогатый, говорят: «Не пойдём: не на машине приехал». Пока стояли во дворике, разговаривали, вокруг нас собрались. Стоят, смотрят на меня. У всех в глазах вопрос: кто я? Вдруг мама?»
Это второй раз – слезу. В самом начале романа есть два протокола, - просто протокола (вопрос - ответ), - двух собеседований в какой-то конторе с двумя несчастными, gesuchteller(лицо, подавшее заявление о предоставлении убежища), из теперешней России. И от предусмотрительной сухой   шаблонности всегда одинаковых последних вопросов (и одинаковых ответов несчастных):
«Вопрос: Занимались ли вы политической или религиозной деятельностью?
Ответ: Нет.
Вопрос: Находились ли под судом или следствием?
Ответ: Нет.
Вопрос:Подавали ли вы заявление о предоставлении убежища в других странах?
Ответ: Нет.
Вопрос: У вас есть юридический представитель в Швейцарии?
Ответ: Нет». –
аж горло перехватило. – С такими ужасами там столкнута эта сухая предусмотрительность.
Можно сказать, что есть и фабула романа. Переводчик из этой швейцарской конторы не лишён писательских наклонностей. Ещё когда-то, в СССР, он получил заказ обработать и издать записки какой-то всеми теперь забытой знаменитости. И он, видно, имел такое же, как Пушкин, обыкновение всё-всё-всё записывать в рабочие тетради. Вот и у Шишкина: его переводчик в одно место помещает и проекты писем кому-то, и место это является записной книжкой писателя, копящего словесные находки и мгновенные зарисовки, может, пригодятся для чего-нибудь в будущем, и словесное баловство, и тут же расположены и воспоминания о своей жизни, и пробы нечто о ком-то сочинить, и попытки разобрать и записывать разбираемые записки той знаменитости первой трети ХХ века, Изабеллы. В общем – хаос. Или сон про кавардак. Вот – из того же последнего абзаца:
«Лежу и всё слышу и всё вижу, но как-то страшно, как через стекло, будто я не на полу лежу, а стою на балконе и оттуда смотрю в комнату и вижу себя – у кровати в какой-то луже, рядом с разбитой лампой. Тут прибегает кто-то и говорит: Ну всё, отмучилась! И кругом глубокая ночь. И все спят. И ветер спит. И все набегавшиеся за день ботинки, босоножки, туфли спят. Рыбки уснули в саду. Птички уснули в пруду. И Рим спит, город мёртвых, где все живы. Угомонился, объят беспробудным сном. Только в одном окошечке виден ещё свет, там приехавший из Рязани поручик, большой охотник до сапог, примеривает новую пару…»
Последнее – из «Мёртвых душ» зачем-то: «…и гостиница объялась непробудным сном; только в одном окошечке виден еще был свет, где жил какой-то приехавший из Рязани поручик, большой, повидимому, охотник до сапогов…».
- Вы видели рабочие тетради Пушкина?
- Нет.
- Это что-то такое: «Что ж сердце юноши трепещет? Какой заботой он томим? 150 [100] 150    200 Б   300 О. 300 Ч. 200 150 150 150 15 20 15 [14]». И так далее.
Что делает пушкиновед, разбираясь с потоком сознания пушкинской рабочей тетради?
«Что касается нетворческих помет, которые содержатся в черновиках произведений Пушкина, то некоторые из них будут подробно проанализированы ниже: во многих случаях они проясняют хронологию записей в тетради ПД № 835 <…> На л. 3 он начинает переписывать из тетради ПД № 834 набело эпизод поэмы, посвященный появлению в таборе Алеко <…> Два предыдущих листа были оставлены чистыми — вероятно, для перенесения сюда из тетради ПД № 834 начала поэмы. Как это обычно случается у Пушкина, беловик уже к концу л. 3 начинает пестреть поправками, а потом, на обороте листа, вообще переходит в черновик, и здесь Пушкин на время остывает к своему замыслу. Вверху на левом поле он тщательно прорисовывает профиль неизвестного с усами, бакенбардами и щегольской бородкой, а потом увлекается какими-то подсчетами. Цифры на л. 3 об. расположены в таком порядке:
 
 150
        [100]
150   200Б   300    О.
 300 Ч.
  200                                          150
                                                   150                                  150
                                                                                              15
                                                                                              20                               15
                                                                                                                                [14] 
15
[14] 

 

150
150 
Мы полагаем, что это денежные записи. Очевидно, числа, после которых стоят прописные буквы, обозначают долги Пушкина определенным его одесским знакомым. Естественно предположить, что подсчет долгов (наверное, первоочередных) предпринят Пушкиным в связи с получением какой-то значительной суммы денег. Мы знаем, когда это произошло. 8 марта 1824 г. …» (http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/isb/isb-027-.htm).
И после этого текстоведение приобретает фундаментальный характер касательно времени начала создания «Цыган». Что принципиально важно для оценки мировоззрения Пушкина и художественного смысла самих «Цыган».
Пушкиновед исповедует познаваемость мира. И соответственно изображает рабочую тетрадь Пушкина.
А мыслим писатель, исповедующий нечто противоположное – непознаваемость. Тогда он в виде хаоса изобразит поток сознания.
- А слышали вы хоть краем уха, что такое поток сознания?
- Нет.
- Вот представьте, что вы идёте по улице и увлечённо о чём-то думаете. Не замечаете в увлечении, что пошли на красный свет через мостовую. Но заметили, что сейчас попадёте под машину, и прыгнули, избежав смерти. А ступив на тротуар с прежним увлечением продолжили вести прерванную было мысль. Так когда вы осенившее вас запишете, придя домой, то там не будет прыжка из-под машины. Ваша цель конструктивная. Описание прыжка ей помешало бы. Но если ваша цель другая – изобразить, скажем, раздрай в мире, то вы включите в запись не результат мысли, а ход её, пусть и не последовательный, со скачками, и прыжок из-под колёс автомобиля в том числе, и вообще всё, что доходило до вашего сознания хоть на секунду. Это и будет запись в стиле потока сознания. При этом, наверно, выскользнет и не будет отражено, что в каждую секунду ваше сознание руководствовалось одним и тем же, одним и тем же – самосохранением вас как особи.
А может, и не выскользнет. Если вы задались целью выразить, что это и есть то самое-самое, ради чего каждый, живёт. Ради физиологической жизни. Не выше. И если, что самое важное, вы проповедуете эту цель «в лоб», заражением: как, мол, это сладко – физиологические отправления (естественность, если говорить красиво – см. эпиграф).
И тут, - имея в виду это «самое важное»: выражение невыразимого, подсознательного, с помощью не «в лоб», а противоречиями (иначе не выразишь невыразимое), - у меня возникает вопрос: сознавал ли Михаил Шишкин, что именно вот эту, с позволения сказать, низость-естественность он воспевает своим романом?
Ведь откуда я знаю, что только наличие противоречий свидетельствует о присутствии подсознательного момента в побудительной причине создания произведения? – Только из заверений открывшего, что художественность есть противоречивость, Выготского (см. тут и тут), да и то – из заверений, сделанных мимоходом. А что если невольное тоже побуждено подсознанием? Вон, сюрреалисты, говорят, умудрялись писать, отключив сознание… Или просто вспоминая, что снилось…
Шишкин взял, стёр грани между действующими лицами… Например, на 8-й странице написано:
«Никого нет, можно десять минут спокойно почитать.
Итак, у Дария и Парисатиды было два сына…»
Отсюда ясно, что было на первых строчках романа:
«У Дария и Парисатиды было два сына…».
Там переводчик тоже ловил момент почитать нечто, пока не начались интервью.
Всё вместе выглядит так:
«У Дария и Парисатиды было два сына, старший Артаксеркс и младший Кир.
Интервью начинаются в восемь. Все ещё сонные, помятые, угрюмые – и служащие, и переводчики, и полицейские, и беженцы».
Но сразу не возьмёшь, конечно, в толк, при чём Дарий к службе по переселенцам. Так, может, разыгрывая нас, Шишкин, в конце концов, выигрывается сам и от необозначения, где перескоки с персонажа на персонаж, с события в событие, он начинает переставать сознательно делать эти перескоки… его несёт, как говорится, и… Сперва – через пробельную строку – после интервью идёт проект письма, начинающийся некой перекличкой с недавним чтивом: «Любезный Навуходонозавр! Вы уже получили…» Этот проект письма незаметно превращается в повествование о характере работы этого подразделения иммиграционной службы. Следующая пробельная строка, – всё-таки предыдущее было проектом письма, – а дальше – опять стенография допроса очередного просителя вида на жительство, но ответ начинает походить на сказку. Ещё после одной пробельной строки – только формально (есть обращение к тому же Навуходонозавру) – уже не проект письма, а что-то чудовищное: один из абзацев на 5 с половиной страниц… Это оказалось… сном, а не письмом. Потом идут воспоминания переводчика о детстве. Хотел записать «как ворочался и не мог заснуть», а фактически оказываются записанными эти воспоминания. Что уже не обозначено.
Вот так, постепенно, постепенно, перестаёшь понимать, что к чему и о чём. И, может, и автора несло, и он писал, как попало.
А вышла в итоге такая последовательность любовей у Изабеллы (поначалу её воспоминания даны от её имени, но авторски – от переводчика, потом они перешли в её дневники). Итак, Любови. Сперва – к фотографии «в «Огоньке», с подписью: «Князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон»». Чисто платоническая любовь. Потом (это уже дневник и началась Первая мировая война) – Женя Мартьянов, на класс, что ли, старше, хороший гимнаст, предмет вожделений одной учительницы, но главное – будущий великий химик.  «Женя – особенный! Он совсем не похож на остальных!». Целовались.
«Целовались!
Какое это удивительное ощущение! Нет, это совершенно невозможно описать! Я счастлива! Как же он хорошо целуется!
Написала, а теперь полночи не спасла, всё думала: кто же его так научил целоваться?»
 Потом – студент Алексей Колобов.
«У него удивительные глаза, красивая узкая рука, и он смешно покраснел, когда здоровался со мной».
Это задело. Потом – обоюдное притворное невнимание друг другу. А он взрослый. «То, что было с Женей, – чушь. Детство». «…я ещё не доросла до их высоколобых бесед?» И с ним связалось всё самое-самое… И самодеятельный театр.
Он уходил добровольцем на фронт, и она отдалась ему.
«Знаю только, что я всё сделала не так!
На душе очень тяжело. Всё было и больно и стыдно…
Алёша, как я тебя люблю, и как мне плохо и страшно!»
Потом переписка, и… его убило.
Потом был знаменитый артист Леонид Михайлович. «С ним очень интересно разговаривать. Он очень умный и так много читает! Столько всего знает!» Красавец и очень красиво ухаживал. – Ещё одно-единственное совокупление, при его отъезде из Ростова.
«Алёша, я тебя предала.
Помнишь, тогда у нас с тобой ничего не получилось. Ни ты ничего не умел, ни я. Я предала тебя вдвойне, Алёшенька, потому что я поняла, что может тело. У Л. удивительные руки. И как это удивительно и сладко быть в его руках женщиной!»
Потом – гражданская война. Белые. Фотограф Павел. Замечательный человек. Совестливый – мимо его объектива не проходят и зверства белогвардейцев. Но. То ли оттого, что он слишком погружён в окружающее… Любовь к нему ушла. Осталось только это как-то объявить.
Потом 24-й год. Дневник-письма к какому-то Серёже, любимому, но женатому. И где-то отсутствующему неизменно:
«И сейчас ещё чувствую на своей коже твои руки. Если у мужчины красивые руки, по-настоящему красивые, как у тебя, он не может быть уродливым в душе. Руки не лгут.
Как я люблю твоё тело, твои руки, ноги, пальцы на ногах!
<…>Ночами переживаю снова и снова, как ты целовал меня внизу, губы в губы, и как твои губы после этого пахли мной.
<…>  знай: я так хочу от тебя ребёнка!».
Потом, в 26-м, ребёнок ожидается от какого-то Иосифа Эпштейна, лапушки, мелькавшего где-то в 24-м. И всё – только об этой горошине-ребёнке.
О любви к Иосифу ни слова. (А это уже новая дневниковая порция.) Только о злости на него за измены, невольные, получается, потому что сама от себя его оттолкнула.
И, наконец, курортный роман. Он гимнаст и безымянный.
«После бешенства, экстаза, когда приходится возращаться в себя, мокрую от пота, с волосами, прилипшими к губам, во мне прилив сил и такая нежность к нему, беспомощному, бессильному<…> Устраиваюсь у него под мышкой, чувствую виском, как бьётся его сердце. Или смотрю на него, облокотившись на подушку. И так хорошо, беззаботно!»
Начиналось с гимнаста и кончилось гимнастом. Только первый был потенциально великий химик, а последний уже не удосужился получить даже имя.
Неизменно низок и уровень страсти Изабеллы к артистизму. Ей просто нравится нравиться. Девочка ещё:
«В антракте мужчины выходят из павильона покурить, дамы и дети в сопровождении маменек и гувернанток выстраиваются в очередь у дверей в туалетную комнату. Я смотрю на них и думаю: они ведь ничего ещё обо мне не знают. А я уже люблю их. И даже не просто за их будущую любовь ко мне, а просто так».
Это самообман ещё чистого ребёнка, что «просто так».
Вот – уже девушка:
«Наверно, этого нужно стыдиться, но я хочу быть на сцене, хочу быть в центре внимания, хочу аплодисментов, хочу идущих на меня из зала волн восхищения и любви!».
«…театр для меня не игра, а сама жизнь».
Глубочайшее заблуждение. Искусство – не жизнь!
И Шишкин это знает и заставляет свою героиню это понять:
«А потом сказал мне сыграть то же самое: я только что за дверью убила любовника. И вот я вышла в коридор, и вдруг меня как парализовало. Я – убила? Как это – любовник? Алексей мне – любовник? Оттуда зовут, а я всё стою. И понимаю, что ничего такого никогда не сыграю. И не могу, и главное – не хочу. Костров недовольно: «Ну где же ты?» Я отшутилась, крикнула им: «А я его отравила, а потом сама отравилась и лежу мёртвая рядом».
Все смеялись, а мне вдруг стало страшно.
Господи, неужели я – не актриса?»
Да. Она – эстрадная артистка. Те – заражают чувством. Не им выражать невыразимое, то, что есть квинтэссенция искусства и единственное, что есть художественность.
«Читала монолог и вдруг разревелась  из-за Алёши[тот объявил, что идёт на фронт]. Нина Николаевна на меня закричала, хлопнула ладонью о стол: «Нельзя плакать по-настоящему!»».
Умница Шишкин всё знает насчёт художественности и, значит, нехудожественности эстрады, призванной просто усиливать уже известные чувства. И – оставляет своего персонажа на этой низости. (Ну что: и такое нужно?)
«Кошмарная ночная пересадка в Курске – люди спят на полу вповалку, обнявшись со своими узлами, вонючие уборные, страшная тоска. В Воронеже хотели пройтись по городу, но поглядели на толпу и н решились. Пивных множество, и у каждой толкутся рваные, измызганные люди. Пьяных в городе больше, чем трезвых.
А на концерт все приходят нарядные, красивые, лица светлые, глаза живые. Идут как на праздник.
Господи, я для них – праздник! Да это они мне давали праздник, а не я им! Какое это всё-таки счастье, стоять перед залом, из которого лучится к тебе тепло, надежда, благодарность, любовь!»
Но это – всего лишь прикладное искусство, усилитель известных чувств. Это не выражение невыразимого.
А теперь вернёмся. О чём было я? – О том, что не ведая себя, может, написалось у Шишкина, как написалось, в общем, об Изабелле: в любовях – от идеального ко всё более и более материальному; в пении – всё время лёгкая музыка. А? Он так с самого начала хотел?
А если и не с самого начала, то, когда написалось, может, осознал? И не отверг? – В последнем абзаце книги есть – от имени переводчика – описание фрески «Воскрешение плоти» (1499-1502) Луки Синьорелли в соборе Орвието (её и поместили издатели на обложку книги).
 
  
 Но лучше процитировать не описание фрески шишкинским переводчиком, а то, что перед этим:
«Скоро на площади начинается праздник. Над толпой – фанерные облака, откуда должен прилететь голубь и сообщить что-то важное, без чего жить невозможно. Грохот и салют. Раскаты грома. Фейерверк вокруг непорочной Марии и распятия. Мария с распятием тонут в ракетном дыму. С другого конца улицы тоже с треском и выстрелами спускается по протянутому канату клетка, оставляя после себя шлейф синего дыма. Там в прозрачном цилиндре трепещет и бьётся бедная птица, перепуганная до смерти. Итальянцы хлопают в ладоши, кричат от восторга. Переждать праздник можно в ресторане. Сквозь открытые окна – раскаты грома, уже настоящего. Наверно, голубь, выпущенный из цилиндра, полетел куда надо и нажаловался. Побей их! И вот гроза и град. Забарабанило по жестяной крыше. Вы сидите у окна и смотрите, как на улице огромные градины раскалываются об асфальт, отскакивают выше подоконника. В ресторан забегают люди с площади, кричат, хохочут. Ты говоришь: как бы не побило стёкла в машине, а Изольда вздыхает о тех женщинах по дороге [проститутки придорожные, отдающиеся при дороге, в кустах]: бедные, каково им там сейчас, в кустах!  Льдышки залетают в открытую дверь. Официант выгоняет их обратно щёткой, улыбается вам, подмигивает, изображает, будто хоккеист загоняет шайбу в ворота. Потом град кончается, и вы выходите на улицу, где солнце и пар».
Фреска относится к Раннему Возрождению. Если говорить грубо – это в низменном смысле гуманизм. Порыв от трансцендентной одухотворённости религиозного искусства. Мало что Апокалипсис иллюстрируется.
«20:13 Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим».
А не всех подряд оживлять, как у Синьорелли, и судом не пахнет. Только по суду  избранных же брали в дальнейшую сверхжиь. А что с остальными?
«22:14 Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами.
22:15 А вне -- псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду».
Так это по Апокалипсису, а для Синьорелли остальных нету. Все равны. Ясно, что это взбесило позднего Микеланджело (ишь, распоясались эти синьорелли!), и он в пику создал свой «Страшный суд»  (1534-1541), где грешникам воздаётся «по делам» их.
Но. Много вопросов.
Это мне, может, ясно про Микеланджело. А ему-то самому было как? Может, не зря про него пишут затушёвано: «Согласно источникам, Микеланджело вдохновился» (Википедия). Было б неплохо, чтоб ему не было ясно. Тогда торжествовало б величие того, что выражает невыразимое. Подсознательное то бишь.
И другой вопрос – сам-то Синьорелли что: внаглую издевался над католичеством, сотворив своё «Воскрешение»? Или ещё хуже: те, кто заказал, а главное, разрешил оставить ТАКОЕ в соборе – они что: тоже издевались над католичеством? Или и он, и они каким-то образом тоже не доходили до ясности? И теперь не только переводчик Шишкина, но и сам Шишкин не доходит? И тогда все они находятся в сфере именно искусства, то есть того, что занимается подсознательным… Хоть никакого всюду тут столкновения ценностных противоречий нет!
Или всё же есть?! Через минус-приём… При нём в «тексте» произведения нет нормы, которую все знают, а есть её отвергание. У Микеланджело нет нормальных пропорций тел, нормальной прямой перспективы – и он тем отвергает ту вседозволенность, до которой докатилась эпоха Возрождения как до нормы. У Синьорелли нет святого. Ангелочки у него серы, а два Ангела-гиганта какие-то свои (телесны), не божьи. Почтение к святому, видно, была ещё в достаточной силе и норме, хоть и – всем известно – в лживой норме. Как и для Шишкина – лживость советской нормы высокого. Норма высокого протянула свою влиятельность аж во времена реставрации капитализма, создавая какое-то традиционалистское торможение  становлению капитализма в России, становлению на манер уютного капитализма в Швейцарии, в Италии... Не для этого ль нет (кроме двух строк о голодоморе: «в голодное время в 33-м году было много подкидышей. На Крещатике их дюжинами подбирала милиция. Стали открывать для них приюты. Бродский получил 500 детей. Многие тогда умирали от истощения и болезней»), - не для того ль нет ничего плохого в книге, что можно было б отнести к советскому (даже дедовщина – времён войны в Чечне, то есть – не советское время)? Советское  слишком-де уж принято среди российских либералов поносить. Этак высокое не свергнешь. А подсознанию хочется свергнуть: несвобода это – высокое.
Как факт: финал отношений переводчика с Изольдой. Они всё ошивались по музеям Рима и любили друг друга (свадебное путешествие вроде). А оказалось что? Что Изольда воображает всё время, что это она со своим, мёртвым уже, Тристаном.
Нет. Можно, конечно, сказать, что персонаж – это ещё не автор. Но так – в реализме, вдохновлённом открытием чего-то социального, ещё скрытого от понимания наличного социума. А что социального в любовных отношениях двух человек, в отношениях, сводимых, в итоге, к почти физиологии совокупления?
Нет. Можно, конечно, сказать, что и сами любовные отношения людей – это  человеческой пары отношения, а не животных. Самые жуткие насилования, что описаны в романе, - это людям свойственные зверства, а не зверям.
Но вся эта хаотическая осколочность описанного кричит, что здесь не реализм. Переводчик в швейцарской конторе по иммиграции это и есть Михаил Шишкин, живущий в Швейцарии. Автор своё сокровенное испытывает вместе с нашим, изливаясь о разных – всё больше любовных – перипетиях.
 
6 февраля 2013 г.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS