Литературная критика

(издательство «Стеклограф», 2026)

Этот сборник – мой “лабиринт” из шестидесяти стихотворений (почти) алфавитного порядка. Он заплетается сквозными мотивами, повторяющимися именами, единой интонацией тревоги и принятия бытия. Я блуждаю по коридорам, стены которых вышиты рунами, затканы сказками, эхом ловят аллюзии. Единое поэтическое пространство складывается из разрозненных лоскутов то первородным небом, то ядом цветов, то парадоксом в одежде добротного мифа. И я иду.

Здесь пространство густонаселено литературными тенями – Булгаков, Гомер, Пушкин, Сапковский, Сэлинджер, Волков, Андерсен... Часть отсылок точны и впаяны в тело стихотворений, часть – фоновое свечение. И каждая встреча приятна в узнавании и интересна в деталях переосмысления классических образов. Донна Анна из «Августа» (с.3) открывает сборник, сразу же вплетая лозы времени в больничные стены сегодняшнего дня: вдова командора ожидает катастрофы уже не у гроба мужа, а в больнице, к Донне Анне приходит не кара, но ангел. Контраст между пушкинской трагедией (статуя убивает) и авторским катарсисом (ангел шепчет «Живи!») созидает, заставляет дышать. И трудиться душой в унисон с ритмом стихотворений то наполнено, то с самоиронией – как псевдо-пушкинский Сашка Белкин («Работа дураков любит», с.53): и смешно, и не очень.

Самый частый рефлект моего “лабиринта РазноОбразного” – знакомые блики «Мастера и Маргариты» Михаила Афанасьевича. Начиная с Аннушки («Апокалипсис», с.4), автор переворачивает исходные классические сцены с Бездомным в вопрос: так кто здесь сошёл с ума? («Диалог в сумасшедшем доме», с.14–15). И «Монолог кота» (с.26–28) отзвуком Бегемота вмурчивает голос героя как комическое самоописание и работает на нескольких уровнях: и как детская считалочка, и как пародия на героический монолог, и как философия домашнего существования. «Рукописи горят» («морось», с.30) прямой инверсией сакральной цитаты связывают страницы сборника, а такое узнаваемое и милое «Цветы желты – такие ты не любишь» («Не верлибр»,с.31) накидывает вуаль вечных вопросов. Я улыбаюсь. Колоски ржи по-селинджеровски фантомно щекочут мою ладонь в глупой, глупой клятве (с.21). И снова хочется сказки. И она здесь есть.

«Старая сказка» (с.61–62) хранит самое густое андерсеновское присутствие – от диких лебедей до оловянного солдатика. С замиранием слежу за родными образами: все из Датского Королевства с гамлетовской тенью, и все – с лёгкой руки Ящерицы – с моих соседних улиц. Кай – сероглазый дурак в лунном сне, и он должен вернуться к самому себе («Февральское», с.71). Кусок олова в форме сердца стучит с моим в унисон, плавится, но не горит (“Сердце в огне”, с. 59).

Здесь так много приятных парадоксов и перевёртышей. «Мрачная сказка» (с.32) разыгрывает готический сюжет воскрешения мёртвого — и вдруг обрывается светлым финалом: «Это всего лишь сон». «Несказочное» (с.34–35) выстраивает классическую сказку о принцессе и рыцаре – и ломает её: принцесса оборачивается чудовищем, рыцарь сбегает, хэппи-энда нет. Сказка и миф дышат в каждом стихотворении: то напрямую забросят на дорогу из желтого кирпича, («вышивальное», с.8), то по-гомеровски направит на неизбежное («Троя», с.67–68), то заворожит скандинавскими ветрами – они сильны в этом лабиринте-сборнике и связывают многое. И я слышу их разноголосье.

Ветер-эпос гудит знанием, что не даёт власти – и слепые боги разрушают мир, а их руки-люди обречены («У небесной реки», с.69).  Ветер-скальд звенит в ветвях Игдрассиля и мёд поэзии из ладоней Одина каплет на его листья («песнопевное», с. 46). Ветер-шут звенит – выкрикивает, призывая на Рагнарёк, как на балаган («Апокалипсис», с.4). Ветер-пряха мерно вминает время в само мироздание. («Так сменяется эпоха», с.73; «Кубическое», с. 22). И слышу стук ткацких рам и жужжание веретена.

Нить как кровеносный сосуд, ткань – как кровоток: от страницы к странице плетётся магия реальности – то лёгким стежком, то подрубкой и рельефом, то узором и бисером красоты мира, то рунами и прямым заклинанием. Нет границ этому полотну: рука ли скальда, японского ироку, критского нафтиса или славянской пряхи положила ему начало – нет разницы. Полотно смысла длится сейчас, вбирая в себя миллионы слов-нитей разных культур, создавая неповторимый узор сердца читателя, запуская “колесо сансары” мировой культуры в его сознании. И я плету свою тайнопись осмысления поэтики, и мне хочется простора неба и моря. На этих страницах они специфические.

Небо в сборнике как будто внутри человека – он его выдыхает, оно грань и наблюдатель (с. 21, 25, 47). Небо и море соединяются в образе «радио море шумит на своей волне» (с.18): море как радиоволна, вещающая в пустоту. Мне хватит этой пустоты как полотна для своего узора смыслов. Листья, бумажные корабли и змеи – хрупкие и упрямые проводники, идущие наперекор предрешённому. Небо и вода меняются местами, звучат метафорой судеб, хрусталят гранями переосмысления привычных образов.

Между их бликами дымно и пряно вплетается духмяное степное многоцветье. Яблоко, ромашка, мята успокаивают и тотемно закольцовывают внутренние находки читателя. Кипарисами – предупредят, клёнами – придадут сил. «Горькие строки, ядовитые корни» отрезвят или убьют? Морозник, аконит, болиголов – поэзия и яд растут из одного корня. Три растения, три яда, и все три цветут: красота ядовита, а яд — красив. Этот структурный принцип сборника: творчество всегда двулико. Цветочные мотивы марьянником вплетают сильнейшее женское. А то, в свою очередь, впрыснет в моё утро сил на день и раскроет крылья мельницы над вечными вопросами самоопределения: кто же я, зачем именно остаюсь, для чего творю.

Каждая страница сборника, может быть, станет для вас так же, как и для меня, тёплым фактурным листом дневникового размышления – на каждый день, вне алфавита и счёта.