Эх, ухнем...
Эпический роман в архитезисном изложении
(Изустно воспроизведен бывалым мореходом за столом с бутылочкой, селедочкой, картошечкой и огурчиком. Начатый, как и бутылочка, в 1980 году, в ожидании завершения строительства коммунизма в отдельно взятой стране, развалившейся в недалеком будущем от хронического долгостроя – в соответствии с предсказаниями Нострадамуса – и законченный, вместе с бутылочкой, в двадцать первом веке, по другую сторону горизонта от самого себя прежнего.)
I
Было так: пришла Фемида Убогая, сказала слово. А слово такое:
– Завтра явится Мессия. Да убойся его, Человек!
Назавтра пришла продразверстка в буденновском шлеме.
Сказала: «Зерно!». И сказала: «К стенке!»
Слово ее не разошлось с делом: отыскав зерно, поставили к стенке.
Фемиду Убогую искали, искали. Не разыскали.
Определили: ее слово к делу не пришьешь. Вот мужа ее, деда Фемида,
пришить можно.
Дед Фемид родился с пулей в груди. С ней и вырос. Любил похлопывать
себя по животу и приговаривать:
– Я пуленепробиваемый!
Его расстреляли до рассвета, когда деревня еще спала.
Дед упросил расстрельщиков:
– Бейте меня в одиночку, как лютого шатуна. На людях не надо.
Не поверят вам люди. Я ведь пуленепробиваемый.
Пошли навстречу пожеланиям трудящихся – расстреляли в одиночку.
Трудящиеся все равно не поверили. Дед-то был пуленепробиваемый.
Такие деды всегда были в нашем роду! – и старый морской волк опорожнил
первую с начала рассказа рюмку.
II
Жил человек, искал дары природы.
А ему наган в ухо.
– Не ищи, чего нет. А ухо востри востро.
А он – глупец из породы ученых самобытков – рот раскрыл и...
Закон: рот раскрыл – получай! Вот и закатили ему в желудок девять
грамм наивысшей учености.
А народ? Воды в рот. Ибо в душе – пламень.
«И в воде мы не утонем, и в огне мы не сгорим»
III
У человека была душа. А жил человек в колхозе. Хотел душу вырастить
да поглядеть: что это такое?
А ему говорят:
– Душа не волк, в лес не убежит. Расти поросят, будут свиньями.
С тем и живет человек. Впрочем, как весь его колхоз, который не
волк – в лес не убежит.
IV
![]() |
Жил был поп. Богу молился. А тому ли Богу молился, в Губчека никак
не могли прознать. Очень уж их неверие заедало – и в Бога, и в
человека.
Провели дознание. Установили: молился – это точно. Кому? Неизвестно.
Поискали статью. Нашли!
У попа была собака. Он ее любил. Она съела кусок мяса.
И попала в Губчека. Вместе с попом.
На допросе показала: мясо колхозное. Более того, народное. Поп
же опаивал прихожан опием для народа.
На суде определили меру высшей социальной защиты: собаке за вредительство
– живодерня, попу за шпионаж в пользу потусторонних сил – Соловки,
– и старый морской волк опорожнил вторую с начала рассказа рюмку.
V
Было: головокружение от успехов. И человек потерял голову.
Надо было зерно сажать, а сажали людей.
Надо было урожай снимать, а снимали головы.
Вынесли резолюцию: разобрать человека на партсобрании.
Разобрали. По сей день не соберут. Разбирали-то как? С умом! На
запасные части. А запасные части – дефицит во все времена. Самим
себе пригодится.
VI
Человеку дали армию. Сказали:
– Бей чужих, чтобы свои боялись.
Свои-таки боялись. Чужие нет.
Накостыляли человеку по шее. И любуются на него, не налюбуются.
– Откуда ты такой темный?
– От сохи.
– Как же ты от сохи в командармы вышел?
– А у нас завсегда так: кто был никем, тот станет всем. А кто
был всем, тот, курице понятно, стал никем. Высшее достижение советской
власти!
– О да, с такой властью вы далеко пойдете!
И, действительно, пошли – далеко. Сначала до Москвы, потом до
Берлина. По пути миллионами жизней землицу засеяли, чтобы, вернувшись
с победой в родные края, собрать рекордный урожай – генералиссимусову
звезду, – и старый морской волк опорожнил третью с начала рассказа
рюмку.
VII
Человеку вручили палку. Сказали:
– Винтовка! Бей, коли, режь, убивай! В плен попадешь – враг! Из
плена сбежишь – домой не воротишься!
Пошел человек на фронт. Попал в плен. Из плена сбежал. Домой не
вернулся. Золото мыл на Колыме. В окружении винтовок, тех, которые
не палки и, значит, предназначались не для фронта. А для чего?
Для охраны намытого золота? Или же его, человечьего молчания?
Молчание ведь тоже золото, коль скоро оно выдается за знак согласия.
VIII
![]() |
Свои не оборонили, не защитили.
Пришли чужие. Мордой в грязь потыкали.
Оскорбился человек:
– Мало от своих, так и от чужих сносить? Где это видано?
Вытащил из плетня кол и пошел гулять колом по вражьим головам.
Отдышался, видит – кругом мертвяки. А податься некуда, разве что
в лес.
Подался в лес. Прибился к таким же.
Стали праздновать вольницу – чужих против шерсти причесывать.
Дождались своих.
Свои учинили дознание. Кому припомнили подневольный труд на чужих,
кому лесную вольницу. Рассортировали: кого в лагерь, кого на фронт.
Потом для тех, кто с фронта вернулся, придумали анкету: находился
ли на оккупированной территории? Затем, чтоб и сами не отмылись
в случае чего, и дети их поменьше в институты шастали.
IX
– Есть грамотеи? – спросили чужие.
– Чай я грамотный, – ответил человек.
Назначили старостой. Мучился человек, пил горькую.
Пришли свои.
– Ага, попался, голубчик!
– Чист я перед вами, братцы, Христом Богом клянусь!
Не поверили. Наказали показательным процессом, чтоб другим было
неповадно – на случай новой войны, священной, народной, отечественной.
Лес рубят – щепки летят, – и старый морской волк опорожнил четвертую
с начала рассказа рюмку.
X
Человек пахал на жене. Подписывался на заем. Выигрывал по облигациям
Восстановления Народного Хозяйства. Когда – шиш с маслом. Когда
– от осла уши.
Получал трудодни. Объедался беленой. Умывался слезами. А по праздникам
пел:
– Я другой такой страны не знаю...
Головокружение от успехов уже прошло.
Догоним и перегоним еще не наступило.
С построением развитого социалистического общества повышалась
активность классовых противников – как в городе, так и в деревне.
Недобитки добивались. Затаившиеся враги разоблачались. Председатели
сменялись: то их принимали за недобитков и добивали, то их принимали
за затаившихся врагов и разоблачали.
Страна залечивала свои раны. А человек пахал на жене. Проще было
бы пахать на батьке, все-таки мужик! Да батька на Колыме! На дядьке
тоже не попашешь. В Соловках. Братана в тягло не впряжешь – в
Воркуте!
На них пашет советская власть.
Пашет и слушает про себя песни:
– «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит
человек!» – и старый морской волк опорожнил пятую с начала
рассказа рюмку.
XI
![]() |
Человек подался на завод. А ему сказали:
– За опоздание – три года.
Человек испугался. Давай вмазывать в начальственные руки заявление:
«По собственному желанию...»
Ему говорят:
– Где твоя рабочая честь? В летуны навострился? Летун – главный
враг на сегодняшний момент. Кодекс читал?
– А кто его читал? Мы только за него голосовали...
– Так вот, в кодексе летун нынче помещен между вредительством
и шпионажем.
Человек – в мелкий озноб. И ну вкалывать. Перекрывать норму. К
Доске Почета подкатываться. Деньгу заколачивать за свою тысячу
процентов выработки.
А ему говорят:
– Рвачество!
– Так ведь я свои кровные... своими, вот этими руками загребаю
– по честному.
Ему опять:
– Рвачество!
Попросил человек пересмотреть нормы: чтобы нормы были повыше,
а зарплата пониже.
Человека уважили. Нормы пересмотрели. И ему, и всем прочим тоже
– за компанию.
Теперь пятилетку он мог выполнить в три года. Но вот на зарплату
свою протянуть все эти три года не мог.
Стал делать зажигалки, таскать их на базар.
Подловили.
Потолковали про рабочую честь.
– Не уберег, – сказали, – смолоду.
И вмазали срок. А чтобы человек не очень расстраивался, «воронка»
ему подрулили с репродуктором:
– «И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и
нигде не пропадет».
XII
Человек написал стишок – «Мы редутов своих не сдали».
Понравилось. Попросили еще.
Человеку что? Написал еще – «Мы с победой вернулись домой».
Опять понравилось. Человека приняли в Союз Писателей. Сказали:
– Продолжай в том же духе!
Расчувствовался человек, вывалил от души: – «Очень трудно
мы воевали в свой последний решительный бой».
Не понравилось. Придумали человеку псевдоним. И тут же разоблачили.
Псевдоним остался на газетной странице. А человека поперли от
гонорарных ведомостей и из Союза Писателей.
В белую горячку.
А в минуту просветления втолковывали ему на уголке, скидываясь
на бутылку:
– Новые песни придумает жизнь, не надо, товарищ, по песне
тужить.
– Не надо, не надо, не надо, друзья, – отзывался он не
своим голосом, потому что о нем продолжали писать в газетах: поет
с чужих, враждебных голосов.
XIII
Человек стихов не писал. Но братишку выручить вздумал. Считал:
таланту загибаться негоже.
Взял в руки песенник, послюнявил его пальцем.
– Э-э, – сказал, – и мы так могем!
Две братановых строки оставил в неприкосновенности – понравились
ведь когда-то. Две добавил из песенника – любы, должно быть, народу,
коль их из одной песни перекидывают в другую.
И получилось: краше не придумаешь.
«Мы редутов своих не сдали. Мы с победой вернулись домой. Словно солнце товарищ Сталин Освещал нам путь боевой!»
Хотели было стихи положить на гимн, но – промахнулись – и положили
на автора.
А на словах сказали:
– Не горюй! Пусть на гимн ты не вытянул, но за Сталинскую премию
будь спок!
– Мне бы премию с братаном на пару. Мы мастаки творчески работать
в соавторстве. Все эти строчки тоже настругали вдвоем. Он половину.
И я половину.
– Братану премия не положена. У него псевдоним. А у тебя фамилия.
– Диалектика!
– Да, друг, диалектика! Мы диалектику учили не по Гегелю!
И человек стал учить диалектику не по Гегелю. А по Сталинской
своей премии. И выучился! Основы соцреализма потом преподавал
в Институте всемирной литературы имени Горького.
«Мастером» его величали, хотя предмета не знал. Впрочем, кто его
знал, этот предмет? Однако, книги писал, и какие! Теперь их ни
в одной букинистической лавке не найдешь: библиографическая редкость!
– и старый морской волк опорожнил шестую с начала рассказа рюмку.
XIV
![]() |
Сталина разоблачили. Ленина не тронули. «Мы на правильном пути».
«Коммунизм строить молодым».
Папу, поэта – разоблачил. Маму, домохозяйку – не тронул. Зубрил
моральный кодекс строителей коммунизма. На торжественной линейке
вместе со всей красногалстучной пионерской гвардией захоронил
в металлическом ящичке брошюрку до восьмидесятого года, когда,
согласно захороненной брошюрке, построят коммунизм. Наступил восьмидесятый,
выкопал брошюрку – самому припомнить, да и деткам прочесть о том,
какой рай на земле отгрохали.
Читает. Строчки пляшут, в глазах двоится.
«Четырехчасовой рабочий день!»
«Бесплатный общественный транспорт!»
Ни тебе жилищной проблемы!
Ни тебе нехватки продуктов на душу населения!
Ни тебе того! Ни тебе этого!
Так ничего-то и нет!
– Братцы-люди! Строили, строили! А ничего-то и нет, ничегошеньки!
Что же это такое мы построили?
Набежали люди. Зырк глазом туда, зырк сюда. Что дают? Видят: «Программу
строителей коммунизма». Набросились на духовную пищу. Чтобы хоть
чем-то червячка заморить.
Заморили. Смехом.
Правда, и людишек потом заморили. Уже не смехом. Лекарствами,
от которых – не до смеху... Ибо читая книгу, должен видеть фигу.
А видишь нечто иное, не верь глазам своим!
XV
«Человек человеку – друг, товарищ и брат».
– Выучился! Следующий!
Человек выучился. И тут к нему, как к человеку, по-дружески, по-товарищески,
по-братски:
– Дан приказ тебе на Запад!
– Что?
– С дружеским расположением, по-товарищески нелицеприятно, с братской
миссией... ша-а-гом арш! В Чехословакию!
Дело было в Риге. Человек бросился к памятнику Свободы. Облился
бензином – заполыхал факелом.
Набежали дружинники. Кинули человека в речку. Едва-едва потушили.
Все сделали оперативно, мастерски, как надо. По-дружески, по-товарищески,
по-братски. О них потом в газете писали, под рубрикой: «Так поступают
советские люди».
О человеке не писали. Он сам писал.
Объяснения. Под диктовку следователя в белом халате.
XVI
Другой человек, но тоже в Риге, заседал в жюри. Десятого Всесоюзного
кинофестиваля.
Был ребенком – снимался у Эйзенштейна. Был взрослым – смотрел
фильм «Дорогой Никита Сергеевич». Вышел в люди – задался вопросом:
«Доживем до понедельника»? Стал маститым, возглавил жюри.
Поднялся на трибуну, задумался. До понедельника недалеко, но поди
доживи – оглашать результаты надо сейчас.
Огласил.
Гран-при лучшей ленте фестиваля – документальному фильму «Повесть
о коммунисте», про родного и любимого Ильича – товарища Брежнева,
еще не лауреата Ленинской премии по литературе, но к литературе
очень приспособленного. Он еще свое напишет! Он еще получит билет
члена Союза писателей СССР за самым первым номером и билет члена
КПСС за самым вторым номером – самый первый навечно закреплен
за вечно живым Лениным, тоже Ильичом, и тоже за номером первым
в нашей партийной истории.
И товарищ Брежнев потом написал. Все что по тем временам требовалось
для вступления в Союз писателей. Не подвел товарищей.
И товарищ председатель жюри Десятого Всесоюзного кинофестиваля,
который проходил в Риге, не подвел товарищей, приехавших с ним
вместе из Москвы. Огласил.
Лауреатские звания и звезды Героев Социалистического труда впоследствии
они поделили полюбовно. Ему – полюбовно, и Брежневу – полюбовно.
Любовь правит миром, когда все полюбовно.
В психушку их за это не упекли, – и старый морской волк опорожнил
седьмую с начала рассказа рюмку.
XVII
Человек работал на конвеере. (Завод «Саркане Звайгзне» – опять-таки
в Риге.) Собирал мопеды отличного качества – в период завершения
пятилетки повышения благосостояния трудящихся.
С конвеера его вызвали в отдел кадров.
Человек думал о премиальных, а ему подсовывают на подпись совсем
не платежную ведомость.
Человек сощурился близоруко: о неразглашении!!!
Чего? А того, что сын этого человека погиб в Афганистане.
Подписал человек бумагу.
Отпустили его назад к конвееру – не разглашать. А сын-то ведь
«смертью храбрых»...
Человек не разгласил.
Стало ему у конвеера дурно. И он – в обморок.
Конвеер остановился. Люди над несчастным склонились. И прочитали
у него на губах: «Сын!!!»
За остановку конвеера человека лишили прогрессивки.
А за то, что в обморок упал, дали – до полного излечения – санаторий.
Вылечился или нет – неизвестно. Об этом только его второй сын
знал. Но и его убрали в Афганистан – чтобы не разгласил.
XVIII
На углу стоят двое.
Подходит третий, точно такой же занюханный, но с университетским
ромбиком.
– По рублику?
– Ты что? Сумасшедший?
– Какой сумасшедший, когда я кибернетик! – обиделся человек.
– А-а-а! Вон оно что! Вредное твое учение, реакционное. К ногтю
его!
– Бедные, да неужто вы тут стоите с самого пиздесятого года?
– Ну и стоим! А что?
– Так я же, получается, из вашего светлого будущего!
– Разве?
– Да, братцы! Скинемся по рублику – за встречу!
– По рублику? Ты, правда, из будущего?
– Да!
– По руб-ли-ку? Значит, по-стро-и-ли?! Живем теперь, братцы! По
рублику!
(Бедолаги, не догадывались о денежной реформе 1961 года, снизившей
на один ноль стоимость полши попутно с уменьшением зарплаты в
десять раз.)
– Ну так сообразим?
– А то как же, если теперь «по рублику»!
Время – вперед! – и старый морской волк опорожнил восьмую с начала
рассказа рюмку. Хотел и девятую, хотел и десятую. Но бутылка уже
кончилась. Пришлось сгонять к холодильнику за новой.
А пока бегал, наступила перестройка. А с ней и антиалкогольная
кампания. В результате борьбы с пьянством, новой бутылки не оказалось
на старом месте. Потом и холодильник куда-то улетучился заодно
с материальными накоплениями. Прощай, зарплата! Привет дефолт!
Ищи пятый пункт по бабушкиному паспорту и катись в Израиль!
XIX
![]() |
И что? Да ничего, живем. Хлеб с какавой жуем. Строим отдельно
взятое еврейское государство на песках взрывоопасного региона,
засеянного террористами, как прежняя родина социалистическими
обязательствами. Помним об обязательствах, помним о террористах
и в минуты ностальгических припадков перечитывам вот это – эпический
роман в архитезисном изложении, писанный поначалу в 1980 году,
в ожидании завершения строительства коммунизма, редактируемый
потом всухомятку, под компот с абрикосовыми косточками, и заканчиваемый
сейчас, в двадцать первом веке, у сногшибательного пузыря с любовно
выведенной цифирью – 40 градусов. И старый морской волк опорожнил
первую рюмку из новой бутылки. Израильская «Московская» пошла
не хуже, чем прежняя, доисторическая, в те запойные времена, когда…
Да, тогда…
У них тогда был Хрущев.
А у нас?
У них тогда была программа строителей коммунизма.
А у нас?
У них тогда были временные трудности по производству молока и
мяса, но в отношении догнать и перегнать Америку все обстояло
хорошо.
А у нас?
А у нас, здесь в Израиле, нас самих еще не было. Мы были тогда
у них, хотя думали, что мы у нас. И считали: у нас Хрущев, у нас
программа строителей коммунизма, у нас временные трудности по
производству молока и мяса, но в отношении догнать и перегнать
Америку все хорошо.
И таки да. У нас – таки да! В Израиле мы догнали Америку по производству
молока и мяса на душу нашего еврейского населения и перегнали
ее часов на десять, ведь наше солнце восходит у них в Америке,
когда мы уже ложимся спать. Гуд-бай, Америка!
Ефим Гаммер, 2006
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы