Проза

Главы из романа

Начало

Окончание

Там: шахматами он увлекся

О том, что Коля Фомин уезжает из поселка не знал никто, кроме
жены Светланы, почитай до самого его отъезда. Да и супружница
случайно узнала. Пришла в их некогда общую «малосемейку» на Радищева
кое-какие вещи забрать – зима наступила, детям стало ходить не
в чем. Фомин сидел возле окна за журнальным столиком, шахматную
задачу решал – перед ним на доске фигуры стояли. В углу негромко
вещал телевизор, в комнате полумрак, не прибрано. Светлана вошла
и сказала «здравствуй». Фомин удивился, конечно, сбегал на кухню,
чайник поставил. Обрадовался он – знал ведь, обратно она ни за
что не вернется, и так захотелось вдруг обнять ее, приласкать,
по щеке ладонью погладить. Но она чай пить не стала.

С Михеевым теперь я, сказала. Фомин удивился: это с Серегой-то,
на складе который сейчас заместо покойного Федора Ивановича? С
ним, обещался к Новому году шубу купить. А я вот уезжаю, ответил
Фомин. Она то ли не поверила ему, то ли совсем уже была равнодушна
и к судьбе его и к своим, проведенным рядом с ним, годам.

Ничто его в поселке больше не держало. После той злополучной аварии
никуда его, кроме как дворником, на работу не брали. Отчаивался
он, конечно, сильно, а от отчаяния пил, пил по страшному, до ужаса
беспросветного и некогда глубоко-глубоко скрываемого, а теперь
вот выползшего на поверхность, леденящего кровь безумия.

Молча смотрел, как Светлана собирает вещи. Она спросила, не оглядываясь:
давно не пьешь? Вторую неделю, ответил он. Это был не срок, и
она, конечно, в него не верила. Сколько раз бросал и все никак
бросить не мог. Не будь аварии, его с «Камаза» все равно бы сняли
– дальнобойщики пьют, но свою норму знают. Как замечают, что спивается
«водила», сразу в гараж к слесарям переводят – на «исправиловку»,
а если не исправишься – снег убирать пойдешь. Такая вот норма
воспитания.

Ну, ладно, пойду я, сказала Светлана, и уже в дверях добавила:
много денег заработаешь, про детей не забывай.

Николай Фомин про детей не забывал, хотя много денег и не заработал
за свою жизнь. Помогал им, чем мог, от новой семьи отрывал. Когда
старший школу окончил и поехал в Ленинград, который Петербургом
снова стал, поступать в Горный институт, отец его провожал. В
Суркове они на рынок сходили, Фомин сыну костюм купил – не очень
чтобы дорогой, но приличный такой костюм, темно-серый, двубортный
– тогда такие как раз в моду вошли.

А пить Фомин бросил. После того, как в Сурков уехал, один раз
только у него срыв был, и то случайно, не стоит даже об этом вспоминать.

В Суркове жизнь надо было заново начинать. Не просто это – в сорок-то
лет. Сначала у сестры на квартире жил, на ЦБК плотником устроился.
Через полгода начальство заметило – не пьет совсем, работу свою
делает хорошо, старательный, – в общем, бригадиром его поставили.
В зарплате прибавка – он комнату у старухи вдовой снял, недалеко
от работы, в пяти минутах ходьбы. Сестра – она хоть и не чужой
человек, но у нее своя семья, дети тоже подрастают. Нет-нет да
и спросит бывало: чего тебе, мол, дома не сиделось, Света твоя
девка хорошая, терпеливая, жилье какое никакое, а свое, бросил
пить – так и живи на радость себе и людям, нет, ведь, учудил.
Как мог он объяснить ей – не бывает такого, чтобы и здесь хорошо,
и там ладно было. Жену свою при сестре никогда дурным словом не
поминал, хотя, признаться, была их в многолетней совместной жизни
какая-то неправда. Он сам, конечно, виноват – жена тут ни при
чем, если жизнь под откос катится. Но простить ей не мог, что
не поверила в него, бросила все на самотек. Не мог ей простить,
что она простить ему не могла.

Но недаром говориться, время – лучшее лекарство. Заживляет время
любую рану. Дни наполняются новыми заботами, ночи становятся спокойнее,
и сны снятся глубокие и сладостные.

Новый интерес у него в жизни появился. Такое часто бывает с людьми,
бросившими пить раз и навсегда. Нужна им услада,
отдохновение, и они ее находят – одни в рыбалке, другие в садоводстве,
а третьи – так и вообще в резьбе по дереву. У Николая Фомина тоже
такая услада появилась – шахматами он сильно увлекся. Это еще
в Юльхоре случилось. Запил он по осени. Стоило с мужиками в тундру
сходить, так сразу в запой и ушел. Первые два дня еще нормально
было, даже на работу выходил. А на третий день – небо над ним
почернело, сидел, запершись в своей комнате, совсем в сумерках
потерялся, с господом богом речи вел. Неделя прошла – совсем пить
невозможно стало, организм отвергал даже воду. Через телесные
муки и душевные страдания Фомин возвращался в мир, отпаивался
рассолом и кефиром поочередно, песни ныл и в потолок смотрел,
как в глубокий темный колодец. Ничего – отошел вроде. Только что-то
изменилось в нем. Тоска проснулась, начала выедать изнутри, кровь
портилась от этой тоски, и мысли роились в голове одна другой
тошнотворнее. Смотрит, бывало, он в окно, а там собака двор наискосок
перебегает. И думает Фомин: вот собака бежит. Что она ела сегодня,
эта собака? Может, кость сахарную где-то перехватила? Но откуда
она возьмет ее – кость эту сахарную? Не дает ему эта мысль покоя.
Мучается Фомин, ночей не спит. А тут как-то шахматная задача ему
попалась – старые журналы он взялся перечитывать (уже в который
раз). Там, на последней странице и увидел их, эти задачки, на
которых глаз раньше и не останавливался. Шахматы, разумеется,
у него имелись, да и на работе, понятно, игрывать приходилось.
Во время обеда, когда домино наскучит, слесарь Митька фигуры расставит
– и давай они с Фоминым пристукивать пешками да конями по доске
– дюжину партий за час сыграют, на пару бутылок пива спорят или,
если безденежье, на щелбаны. Но все это глупая игра была, смешная
– кто меньше зевков допустит, тот и выиграл.

И вот в тоске своей унылой Фомин стал шахматную задачу решать
– доску с антресолей снял пыльную. Расставил фигуры – белые начинают
и выигрывают через четыре хода. Наука нехитрая, фигур на доске
совсем чуть-чуть осталось – то был конец партии двух небесных
шахматистов. Каждую фигуру Фомин попробовал – и не получается
так, чтобы по задачке выходило. Как ты не ходи, а все черные проигрывать
не собираются. Думал сколько-то, и так и эдак пробовал – ничего
не выходит. Отодвинул доску, поплелся на кухню чай пить. И уже
на кухне осенило его – ферзя жертвовать надо. Преподнести, выложить
его под самого короля. У черных три пешки, белопольный слон и
ладья остаются. Ферзя никто есть не может, кроме короля, а так
оставить тоже нельзя – король под шахом. Вот сам король и вынужден
из-под шаха выходить – бьет ферзя. А дальше все очень просто.
Вот вам еще два хода – и все вынужденные, у черных вариантов нет
– и мат. Концы с концами сходятся, как по утрам разводные мосты.

Все это в одно мгновение, – наверное, это и называется вдохновением
– представилось Фомину. Про чай он позабыл, бросился в комнату
к доске – все сошлось, до единого хода! И уныние с тех пор стало
покидать его, и тоска все реже его посещала. Сильно Фомин шахматами
увлекся, стал литературу штудировать, партии Капабланки и Ботвинника
наизусть учил. И не результат партии его теперь волновал. Важное
открытие сделал Фомин – виртуозная, изящная комбинация стоит больше
иной победы. А такие знания даром не даются, не для всякого они.

В Суркове он тоже шахмат не оставлял. Помногу часов после работы
ими занимался. Степанида Прокопьевна, квартирная хозяйка, думала,
что малость не в себе ее квартирант. Ест много (сладкое особенно
любит и грибочки маринованные), водки не пьет вовсе, с утра на
работу уходит, а, вернувшись, сам с собою в шахматы играет – видать,
на голову не здоров. Сказать честно, даже побаивалась своего квартиранта
Степанида Прокопьевна, и только облегченно вздохнула, когда съехал
от нее Фомин. Зимой это случилось, на второй год пребывания Фомина
в Суркове.

Он к тому времени стал уже одним из активистов сурковского шахматного
кружка, вел журнал и составлял таблицы внутрикружковых соревнований.
Собрания происходили в городской библиотеке по воскресеньям. Когда-то
давно сурковский шахматный кружок, говорят, на всю область гремел
– гроссмейстеры сюда из столицы приезжали, давали сеансы одновременной
игры. Теперь, конечно, не те времена, но и то – меньше пятнадцати
человек никогда по воскресеньям в библиотеку не являлось. Молодых,
правда, мало, зато из стариков двое перворазрядников и один кандидат
в мастера.

Надежда в библиотеке работала на абонементе. У них с Фоминым как-то
само собой все так сложилось. Первое время он провожать ее ходил
после занятий в кружке, потом стал каждый день поджидать после
работы. Она его под стоны матери за стеной чаем с печеньями поила
на крошечной кухоньке. Мать Надежды была из рода тех долгопомирающих
старух, что годами не поднимаются с постели, при этом не прекращая
помыкать своими горемыками-детьми. По этой причине Надежда и замуж
не выходила, а в тридцать лет незамужних барышень старыми девами
за глаза величают. Был у нее давно, по молодости еще, «друг сердца»,
Васей звали. Не выдержал он этих стонов за стеной, теперь уже
давно отец семейства, жену свою за косы на улицу вытаскивает.
Развлечение у него такое.

Умерла мать Надежды в тот самый момент, когда этого ожидали меньше
всего. Оттепель на дворе была, сосульки капали. Мать стала понемножку
с постели вставать, к окошку поближе. Врачи не возражали – даже
наоборот, приветствовали ее желание подняться с постели. А она,
как будто специально все подстроила, последние силушки собрала
в кулак, здоровье свое выказывая, окружающие и поверили. Вот теперь
можно было смело богу душу отдавать. Через полгода Надежда и Николай
поженились. Свадьбу сыграли тихо и незаметно, что называется,
в узком кругу. Через год у них родилась дочка Машенька.

Перед Фоминым открылись радости тихого мещанского счастья. Но
судьба жестоко карает созерцателей, она не прощает безмятежной
успокоенности, не прощает потери бдительности.

Несчастный случай приходит нежданно только в плохой литературе
и в подлинной жизни. Ворвался несчастный случай в жизнь Фомина,
и винить некого было в этом, и ничего изменить нельзя. И воспринималось
это тем более горше, что была здесь какая-то изначальная несправедливость
– досадный курьез мог забыться к концу недели, как забывается
дурной сон к концу дня, но вместо этого стал точкой нового времяисчисления
для всей семьи. Диагноз был короток – перелом височной доли черепа.
Ничего нелепее этого, кажется, и произойти не могло – Надежда
поскользнулась на кафеле и стукнулась головой об угол чугунной
ванны. В больнице ей сделали операцию, за ней вторую, через месяц
еще одну. Когда Николай приехал забирать супругу из больницы,
она не улыбнулась ему. Она вообще его не узнала.

Вечером он напился. Как-то само собой все получилось. Привез ее
в пустынную, запустелую квартиру (дочь у сестры была все это время),
на руках перенес из коляски в мягкое кресло, ноги пледом накрыл,
включил телевизор. Еще накануне думал о том, как привезет ее,
как молчать будет с нею вместе и горевать про себя, как будет
пить свое горе до последней капли и готовить себя к грядущим испытаниям.
Не получилось. Сонная муха медленно ползла по ее лицу – сначала
по щеке, потом по носу спустилась к ноздре, заглянула в чернеющую
бездну, некому было согнать эту муху, и он не сдержался. Быстро
накинул в прихожей куртку на плечи и выскочил на улицу. Воздуха
ему не хватало. Надо было прогуляться, с новыми собраться силами,
подготовить себя – ведь не так это просто: вернуться в квартиру,
где ждет тебя жена не жена, а растение, где воздух насквозь пропах
пылью и табаком, где шахматы валяются под кроватью, и плакать
навзрыд нельзя, потому что нет пользы в слезах.

Сам не понял, как очутился в магазине, и вот уже деньги протягивал
продавцу, невзрачному пареньку с бесцветными, словно выцветшая
бумага, губами. Вышел на обледенелое крыльцо, отвинтил алюминиевую
крышку и отхлебнул прямо из горлышка. Живительное тепло стало
расползаться по телу. До слез знакомое ощущение. Боже мой, как
же хотелось ему здесь остаться навсегда – в тепле алкоголя! Наверное,
только в утробе матери ему было так же хорошо и спокойно. Дурные
мысли лезли в голову, он с ними боролся, отгонял их и в итоге
расплакался. Нет, не навзрыд, а про себя, как будто шепотом, только
две слезинки выкатились из глаз. Фомин стер их ладонью с щеки
и снова вернулся в магазин. Еще две бутылки, сказал, протягивая
деньги. Еще две бутылки, сказал, потому что на роду ему написано
– водку пить. Больше ничего не написано.

Продавец подал ему две бутылки «Столичной». Когда посетитель вышел,
в магазине снова сделалось тихо. Это был Свирг, он уже несколько
лет жил в Суркове, работал продавцом, вел тихую, незаметную жизнь.
Иначе и быть не могло. Не мог он претендовать в этой жизни на
большее, ведь он был трус. Трус – а это тоже приговор, от которого
не избавиться никогда.

Здесь: мы чувствуем себя богачами

Когда я просыпаюсь и закуриваю первую сигарету (еще в постели,
мокрой и грязной от ночного пота – меня ночью часто знобит, бросает
то в жар, то в холод), – когда я просыпаюсь, я думаю о том, что
когда-нибудь мы со Светой купим свою квартиру, я брошу работу,
которая у меня будет на тот момент, – и стану писать. Света гладит
юбку – расстелила на полу одеяло, на нем и гладит. Я спрашиваю
у нее – ты будешь меня содержать? В смысле, говорит Света, что
ты имеешь в виду? Ну, содержать меня, говорю, когда мы купим квартиру.
Она начинает смеяться. Я поднимаюсь с постели, подбираю с пола
джинсы, носки, футболку и одеваюсь. Так ты будешь содержать меня,
когда мы купим квартиру, спрашиваю я. Да, буду, отвечает Света,
если мы купим квартиру. Нам нужна эта иллюзия. Нужна цель в жизни.
И вот мы придумали себе эту цель. Учитывая, что наше финансовое
состояние не позволит нам купить квартиру в ближайшем будущем,
цель эта становится еще более расплывчатой и недоступной. Как
и положено настоящей цели. Впрочем, надо заметить, что за пять
лет совместного существования, за пять лет работы и безработицы,
нам кое-как удалось накопить три с половиной тысячи долларов.
Иногда мы чувствуем себя просто богачами. Поэтому нас все еще
не оставляет мысль, что когда-нибудь мы приобретем свой собственный
кров под этим грязным подмосковным небом.

Завтракать времени нет. Уже пять минут, как мы должны были выйти
из дома, чтобы не опоздать на электричку, но Света все еще гладит
свою юбку, а я натягиваю джинсы на голое тело. Тушу окурок в пепельнице
и говорю: мы опоздаем, почему ты меня так поздно разбудила? Света
выключает утюг и через голову натягивает юбку. Я тебя будила,
отвечает, но ты не вставал. У нее очень худые ножки с мальчишечьими
коленками – она покачивает ими, пока юбка не сползает по телу
до своего обычного положения. Переходим в прихожую. И тут меня
озаряет прямо-таки. Я говорю: Света, а ты не заметила ничего странного?
Света зашнуровывает свои ботинки. Нет, отвечает, а что я должна
была заметить? Наверное, мне показалось. Да так, говорю, ничего.
Выходим из квартиры, и я закрываю дверь на два оборота.

Что я должна была заметить, спрашивает Света. Мы идем к станции
привычным маршрутом. Раньше я ходил по нему один каждое утро,
теперь мы ходим по нему вдвоем. Я говорю: мне кажется, я не могу
быть счастливым, а еще зима никак не настанет, я уже устал ее
ждать. Ну и что, говорит Света, что здесь такого, говорит, просто
осень в этом году затянулась, вот и все. Да, ничего, отвечаю.
Холодно, а снега все нет. И ощущение такое, как будто осень эта
никогда не кончится. Ничего, бывает, отвечает Света. Я все не
то говорю. Мне хочется ей сказать, что мы проживаем один и тот
же день уже бог знает сколько времени. Это какой-то порочный круг,
из которого не выбраться.

Мы еле-еле успеваем вскочить в свою электричку. Она набита битком,
о том, чтобы сесть, и думать не стоит. Встали в уголочке, я придерживаю
одной рукой Свету, а другой держусь за стену. Электричка трогается,
и мы раскачиваемся из стороны в сторону. Все как всегда – изо
дня в день, изо дня в день, изо дня в день. Хорошо бы сейчас уснуть,
а потом проснуться – в другом мире, в саду, где цветет яблоня.

Я все время хочу спать. Еще иммунная система у меня ни к черту.
Болею постоянно – то сопли, то кашель. При моей комплекции и физической
силе это очень странно. Кстати, еще в школе спокойно выжимал лежа
120 кг – ага, ходил в «качалку». Потом перестал – зачем? Ходить
в «качалку» не надо. Покупать модную одежду не надо. Не надо стричься
в модных парикмахерских. Не надо покупать марки и старинные монеты.
Ни в коем случае не нужно отличать дорогое вино от дешевого. Музыку
можно слушать на чем угодно, и знаете почему? Потому что качество
звучания – это всего лишь способ передачи, и он не влияет на продукт.
Поэтому нет смысла тратить деньги на дорогие музыкальные центры.
Нет смысла читать анекдоты и разгадывать кроссворды. Нет смысла
много знать. Нет смысла в путешествиях. Я думаю об этом – сосредоточенно
и хмуро. Мне нравится об этом думать.

Машинист объявляет – платформа Новогиреево. Толпа людей начинает
продираться к выходу. Одной рукой я крепко прижимаю к себе Свету,
а второй пытаюсь цепляться за стену. Рука скользит по гладкой
поверхности, и нас начинает сносить к выходу. Не в первый раз
такое, на этой платформе многие выходят. Главное выбраться из
потока, зацепиться за любой выступ, остаться – иначе толпа вынесет
тебя на улицу, а попасть обратно в вагон будет ой как не просто.
На платформе толпится много людей – все стремятся попасть в вагон
побыстрее, – и если тебя вынесет из вагона, придется вставать
в хвост очереди, которая готовится штурмовать вагон.

С большим трудом нам удается остаться внутри. Идет новая волна,
и теперь нас сносит в самый центр вагона. Я начинаю говорить Свете,
шептать на ухо: ты знаешь, все дело в той неспособности быть счастливым,
которая существует во мне. Для меня это слишком тяжелая ноша.
И в то же время это — неспособность быть счастливым – есть непременное
условие моего существования. Она шепчет мне в ответ: прекрати,
сейчас же прекрати, ты говоришь слишком громко. Я продолжаю шептать:
это тебе кажется, на самом деле совсем не громко я говорю. Мне
тяжело, шепчу ей на ухо, я не могу быть счастливым. Она: это неправда,
ты можешь. Она: ты можешь. Тут между нами протискивается какая-то
туша. Большой такой кабачок. Огромный просто. Я смотрю на него
– оказывается, у него ножки есть и маленькая такая головка – у
кабачка. А рук нету, рук у кабачка нету – вместо них маленькие
такие недоразвитые отростки. Кабачок втискивается между нами,
и мне нужно прилагать усилия, чтобы снова оказаться рядом со Светой.
Как только я ужом протискиваюсь между кабачком и дамочкой в шляпе,
кабачок говорит мне: ты куда лезешь, не видишь, тут люди. Я не
отвечаю – выползаю из завала. Хватаю Свету за руку (ее все еще
�