Дорога, подписанные шаги и голоса
[Половина текста]
В подарок Аркадию Бурштейну
Дорога из пункта А. в пункт Б. должна быть убедительна, как легенда
— для того, кто скрыл свое буднее я, а имена улиц и здания
символичны — лишь в этом плане удастся дочертить ее до
назначенной. Затеять исход и вдруг скостить впечатление, что город
взят — меж пересекающихся дорог, и не мир — но вольные
почты мгновений... А поскольку направление не имеет иного
значения — кроме символического, дорога произвольна. Уточнять ли,
что сочинитель тернистого пути из А. в ускользающее Б.— до
последней препоны протянул от стойки, которую сделал сам?
Чтобы не затемнять условия, можно вычесть противоположную сторону,
сгладив ее — муниципальными лошадиными силами, надсадными
моторами... минус регулярные площадки поклонников, пиковые
батальные сцены, и кто-то исконный — издалека, налетая, сгущая,
сворачивая каблук и отсыпая часть добычи — на волю, чтоб в
итоге поспеть — к сомкнувшейся двери и черной кислоте из-под
умаляющейся кормы... Минус боковые организации безобразий:
отклонение от листа или безотрадного расположения внешних
форм, где случайное ускоряется в путеводное...
Итого: дорога бурлит, и попятная полоса — почти туман. Та, что
празднует — возвращение, и заодно — очередное доказательство, что
пути назад не существует.
Конечно, пункт Б. был заявлен не совсем однозначно. Посему дорога,
будучи полноходна и калорийна указателями, отнюдь не всегда
приводит в Б. Что, возможно, не погрешность ее, но —
достоинство: к чему натыкаться все на тот же истерзанный предел? Или
сеять подозрение, что кто-то не в силах найти — давно
найденное и уже заскучавшее?
Как, например, я — в комическом эпизоде названием «Важнейшая встреча
жизни», когда на полчаса меня забыли трамваи. Я,
несомненно, могла поправить им память — перебросив себя на двести
метров и посвятив автобусу, зная наверняка, что на сданной
позиции трамвай сразу спохватится о мне, тогда как веру мою
начнет укалывать автобус. Но я не бежала из пустыни, ежеутреннего
полигона, ибо к каждому трамвай приходит — по вере его.
Правда, едва болтливые вагонетки, наконец, прибыли и подобрали
опаздывающих, через две остановки движение вновь упало,
поскольку там починяли дорогу, и самосвал густо опорожнился
щебенкой — на рельсы, пусть исцеляли автомобильную трассу...
кстати о переброске в автобус или в такси. А когда оранжевые
жилеты стали неспешно корчевать рельсы из груды камней, то
отчего-то раньше взялись спасти бесполезную обратную колею...
Встреча разъехалась, и жизнь сложилась самостийно. Ergo:
действительное название эпизода — «Сошествие с ложного пути», и
пункт Б. помещался гораздо ближе моих предположений, и
задача была блестяще мной решена.
И разве дорога — не риторический вопрос с оплаченным закатом? Пусть
даже слагаемые умышленно перепутаны, кое-что заблокировано
жанровой уличной сценой, ошибками молодости, перелетом
бумажных журавлей или распродажей костюмов в агрессивном стиле,
указующим медленно взять себя на плечо... однако все места —
налицо.
Университетский корпус, факультеты математики и истории: завалив
классическую колоннаду, еще шесть молодцеватых уровней, окна
тождественны — не по любви, но по расчету.
Выше по улице — некоторые жилые домы, один разведен стилем
конструктивизм — меж половинами здания длятся препирательства в пять
и в семь этажей... Великий другой — тиран-самодур:
эксплуатация каменных излишеств — уточнения сбиваются в шайки
диптихов и триптихов, балконы-трапеции в супер-обложках — решетки
для фигурного сбора горшков, постановка шпилей...
Дальше — проницаемый оку этаж с планетарным фронтом гастрономии:
массив услад, не совместный с жизнью.
Редакции и издательства, встающие друг на друга до самой крыши.
Аптека с поплевывающей яды элегантной змеей.
Уличный рынок, отзывающий Флору из снов о дороге, чтоб дарить ей
свою любовь — на прицепах, лотках, столах, бочках, и в
погребах, и в тайных ходах беспозвоночных и мифах...
Взятие поверхностного, но бурного перекрестка, чьи светофоры
изменяют доверившимся — посреди мостовой, так что переброситься в
следующий квартал — с провинциальной простотой, чуть
явившись, нелепо.
Привознесенное над улицей дневное кафе, но чем выше день, тем
прочнее заходит — в ночной клуб, оба названы в честь чего-то,
отложившегося от мира — толщей вод: «Титаник», «Атлантида», «У
Ихтиандра»...
Осаженная боярышником или шиповником площадь — и в изголовье
трехэтажный собор и проглотившая птицу над деревом колокольня с
полной гула головой. Идущие к своему Создателю через площадь
еще издали начинают кланяться ему и креститься.
Вереница авто, притертых к боковому приделу собора, вторая семья служителей.
Арка пионерского сада или парка — заужена на незнатных телом:
долгоиграющих детей — или взрослых, чья плоть выдохнула
удовольствия. Вступление с распущенным зонтом заказано, но с дождем —
пожалуйста. Словом, ворота, в которые вынуждены входить — по
одному. Пред садом — обязательный страж: нищий с гулливым
оком, не пройдя ворота — в гурьбе поднятых ветром лохмотьев,
а при истертых сандалиях — пластмассовая бутылка с
отстриженным горлом, уже вазон — не для капельных, но размашистых
жертвований от идущих. По определению — мимо.
И уже с горы — аллея, пионерски алея сквозь бывший сад, дальше —
парк, или наоборот. Мелькающие в деревьях дети в позах
продленных бегунов, изогнутых лучников и музыкантов. Окривевший
фрагмент пути — вдоль игрушечного пруда, где ротонда в белом
гоняет по маковке мутных вод — десять колонн, но мостик на
остров то ли улетел, то ли строили с воздуха или с воды — те,
кому не обязательно топтаться на твердом и подозревать, что
ротонда не имеет к себе подходов... Впрочем, в отдельные
погоды волна тверда и потворствует рвущимся.
Все описанные конструкции и объемы условно — одна сторона дороги,
которой из пункта А. в пункт Б. вышел путник. По крайней мере,
оставлена в памяти — сочинившего и связавшего кое-какие
участки, что наблюдаются порознь, но любят служить друг другу —
отражением процветания: в А. что-нибудь нудится в прожекте,
а в Б.— уже пышная плоть. Не исключено, что беспамятный, он
же большой весельчак, старался не опростить задачу, но
смутился вообразить нескромно — и встроил картины возвращения в
просветы устремленности к цели, консервативно помещаемой
впереди. Возможно, в пункте Б. отразились постройки и концепции
пункта А. в неизменном виде, но поскольку сложились — в
зеркале... ну и так далее.
Однажды сестра позвонила брату на университетскую кафедру и просила
его — быть из пункта А. в пункт Б., то есть — к ней, дом
немедленно по скончании парка, и чрезвычайный разговор — сразу
над дорогой... и между прочим, Сильвестр, сказала сестра, и
голос вошел в таинственные значения, будет кто-то, о ком ты
и думать забыл... а может, ты только и думал об этом,
поворовывая у речи все более влиятельные слова и навязчиво
перестраивая порядок...
Брат своей сестры Сильвестр принял опытный зов в середине жизни, и с
ним — лес сумрачных колонн в окне, и с ними — студента,
почти потерянного на гуляющей стороне: не то в чреде скитальцев
и привидений, не то в паре универсальной обуви — на любой
ход сюжета, и успел отнести к нему два неурожайных вопроса.
Счастье легко, авторитетно объявил Сильвестр — сплющенному
скоростью собеседнику, если я не всегда могу наблюдать — вас,
то часто вижу тот чернозем, на котором вы выросли, и
развязным росчерком зачел его — в развязных счастливцах. Кто
спорит, вы еще безнадежно возрыдаете, что мои семинары не стали
для вас вторым домом и уже снесены с орбиты. Вот кровавая
месть — не местечкового ученого, но судьбы... ее рабочий момент,
так напутствовал Сильвестр — опять нисходящего, и посмотрел
свои очки на свет и нашел в них много света. Но сестра
настаивает, продолжил он — собственным очкам, и разговор, и
исполнители — исключительны, а я как раз из них. Или очков у
меня — кот наплакал?
Исключительный брат Сильвестр, он же — простой строитель дороги,
летописец ея — или сочинитель, застал свое построение — в
голубейшей трети запоздалой весны, сразу по торжественном
оглашении Старой Победы, чьи улицы пересыпаны серебрянкой, бельмом,
нафталином, и детали заверчены в папиросной бумаге, хотя
иные прикрыты условиями задачи. Ведущий уличный след —
подковка: сережки от тополя, окрас багрянец, хруст и клей под
ногами, и подковки берез — детская зелень, и прочие сверху —
рожок, коготок, янтарный мундштук. А деревья не так в одеждах
ночи — в стигматах и шрамах, как уже — в орденских шнурках и
звездах, точнее — в мошкаре запонок, медных кнопок и пуговиц,
хотя натощак, животы под ребра. Пудры, гримы горящего
антре, и резкость — на вербном помазке, на фитилях, пуховках и
корпии, перебрасывание от скулы к скуле, а все неотвердевшее —
ментол и голубизна. Каковая пиромания и нечистота и частота
ее крыл подпускали Сильвестра — и к сожжению старых
разговорных линий, и к возможности — подмахнуть.
Когда брат Сильвестр покидал университет, дневные занятия истекли, и
фронда, глухота и быстротечение сошли в колоннаду —
освобожденные студенты в лохматой оснастке: бутоны наушников на
кудрявом стебле, а к ним три серьги в одном ухе и очки с
розовым и с синим солнцестоянием — то взлетев на лоб, то присев на
цепочке на грудь, и по корпусу — рюкзачки и плееры, и
подвешенные за мышиный хвост телефоны, а у голодных — пейджеры.
Длинные дымы сигарет и такие же всплески назначенных ветру
волос, крашены в огонь и в горный серпантин. Объятия и почти
танцы, и посев на корточки и на прямое обживание камня в
подножье колонн.
Молодая толпа посвящалась бесчестью между обороной и нападением, а
также многосторонним флиртам и обзору чужих козней:
звукоподражание Опыту, а гремящую по кассетам музыку — стиль
подвижки в груде металлолома — вдруг сбивали
классические цитаты: пущены из телефонной стаи, наэлектризованы и
исковерканы... На вздохи ложилась проклятая курсовая,
увеличена — лишь названием... Где бы мне зажечься для научной
работы? В стриптиз-баре?.. Странное послушание: переписывать
чужую книгу, уже изданную и трижды проданную... А монахи в
скрипториях?.. Нельзя быть монахом меньше, чем я... Знаешь,
каков у меня остаток от бесед с наставницей? Будто я пытаюсь
сдвинуть — шкаф многодетной семьи, забегаю с той и с этой
стороны, упираюсь головой и всеми конечностями. Но в лучшем
случае удастся — подскрести угол! Шкаф — весом в ее лета... в ее
кому. Говорят, ректор лепил ей на юбилее: о возрасте женщин
вспоминать не принято, достаточно сказать, что ее
разработками восхищались еще наши деды и прадеды...
Молодая толпа философствовала: ведает ли художник о природе
творчества и конечном продукте? Я решил взять конкурс плакатов
против наркотиков — и намалевал им лестницу ангелов, а мне
вменили грязный подъезд в окурках, шприцах и дурных надписях...
Кто-то кричал в телефон: ну, мама, я же уже в автобусе — на
подъезде домой... и свободной рукой перекладывал из своей
поглощенной заклепками куртки — в общее пиво. И еще на вздохах:
где срочно заколотить две тысячи? Не хватает на расширение
границ. Хочу, чтоб моя юность мелькнула в достатке... Ты
слышал, староста сорвал стипендию от какого-то олигарха?..
Написать анонимку богатому придурку — что вкладывает не в то
тело?..
А рядом, прикусив колесами нижнюю ступень и сам себя очерняя,
притулился горбун-катафалк — транспорт безнадежности. Одинокий
пассажир его держался задачи-минимум: молчать на самой
нескромной планерке жизни — и задачи-максимум: скрыть себя из глаз
богов и героев, ибо вряд ли был герой — но скромнейший
вкладчик в общее дело, наша умеренная гордость, потому что не
подняли в актовый зал, ни даже в нижний холл — всякому по мелочи
его: этому — на вершок из кузова, и лишь четверка древних
женщин встала пред узким красным фаэтоном в черной оборке,
где оцепенел напряженным молчанием к улице — калика перехожий
с разбираемой сквозняком седой шевелюрой и серебряным лбом.
И зацветет миндаль; и отяжелеет кузнечик, и рассыплется
каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить
его по улице плакальщицы...
Дочь смежной науки Большая Мара нашлась пред Сильвестром — телом
сверхурочна, абрис колеблется, голова продрогла в циничной
стрижке «мы из тифа», а крашеные ресницы сострижены с черной
оборки на фаэтоне.
Кто, кто это умер? — спрашивала Большая Мара. Вы его знаете? Я
никогда не видела... И заслушав извлечения из молодых текстов,
говорила: неужели в их годы я была столь же корноухой и
аукалась с пошлостями, чтоб насандалить сленг? Отчего-то нехорошо
видна ваша завкафедрища?
Погубила на защите чужую аспирантку, отвечал брат Сильвестр, а после
узнала: родитель несчастной — магистр черной магии, и
почуяла: в природе против нее что-то сбивается, надо таиться...
Молодая толпа веселилась: наш декан подарил мне во сне билет на
голливуд всех времен и народов!.. В его сне или в твоем?..
Важная разница? Сидим в кино на разных концах ряда, и на экран
ему смотреть некогда — все оглядывается, нет ли где жены, или
родственников жены, или соседей... Видит, вроде на лицах ни
одной знакомой черты. И давай занудно меняться с каждым
местами — подбираться ко мне. Наконец, пересадил весь ряд —
перегрохотал всеми креслами, и тут мы бросаемся друг к другу в
объятия, начинаем целоваться — и нам тем более наплевать на
кино всех времен... Он хватает портфель, выбегаем из зала — и
на выходе сталкиваемся с его опоздавшей женой...
Сзади говорили: а на третьей паре курения я подслушал жирный
анекдот. Помер какой-то литпердун, рифмовал советские лозунги, а
вдова гонит, что муж — гений, столп мировой поэзии. И теперь
подбирает каждую салфетку и каждый памперс, где великий забыл
запятые, полный отстой... Ну пусть старушка развлекается...
А если завернуть к тетке и за недурную сумму накропать
биографию гения? Вот тебе и реализация грезы!..
Погребальная колесница, не притертая к близости молодого смеха,
слушала — и отзывалась собачьим подвыванием и брюзжанием темных
стекол, всхрапом углов и зубной болью шурупов, молодые лица
перелетало любопытство к чужому и дальнему сюжету — город,
уже присутствующий в бинокле, но еще не настал въяве... и
бежали притчи дня, и сладок был остров здешней весны.
— Меня мутит от их дезориентации,— бормотала Большая Мара, и
обмахивала ствол носа розовой пылью и бросала пудреницу в сумку.—
Он, наверное, кто-нибудь — из хозяйственных частей?
Древние плакальщицы уже входили в тополя — и растрясали пожелтевшие
от старости, почти яичные слезки, а может, превращались в
созвездие, и только крайняя — высокая и уже плоская
плакальщица в черном газовом шарфе поверх бесцветных волос — иногда
протягивала дрожащую руку, гладила серебряное чело
новопилигрима и бормотала: почему, почему это слепое весеннее солнце не
может в последний раз согреть ему лоб?..
Мара доставала сигарету из пещер вязаного жакета, желт и ядовит, и
говорила Сильвестру:
— А товарищем дьявола на моем пути опять будет дым. Ведь я могу вас
уведомить, что отправляюсь домой?
— Блаженствую с вами,— отвечал Сильвестр.— Много дыма из ничего.
— Мое сообщение разумней, чем вы отнесли. Сейчас кафедрально
ликовали по новому явлению профессора. Как ни весна, нипочем не
забудет переродиться. Чтенье на разные голоса телеграмм,
адресов, тосты с лицемерными образными сравнениями и графоманские
рифмовки. А к ним алкоголь и приторные калории, проводники
диабета. Наконец перешли к черному напитку. И, видя, что стол
— большая уже зализанная рана, всякий в едунах между делом
звонил домой или кому еще — анонсировал радость своего
скорого прибытия. И только мне некому было телефонировать и
сделать счастливым.
— Ничего невозможного,— сказал Сильвестр.— Со следующего триумфа
можете звякнуть мне и обрадуйте, что вы не заявитесь — ни
сейчас, ни когда-либо вообще.
— Вчера радио и телевидение любезно оповестили, что центром
празднества Победы была Москва,— сказала Большая Мара.— Мы, правда,
тоже силились поднять наше кое-что — до высокой драмы. Но
нам не удалось вырваться в жизнь. Бытие — дымное шоу. Родина —
суррогатная мать.
— Возможно, у нас настоящая смерть,— заметил брат Сильвестр.
Пока Большая Мара обмеряла взором погасший катафалк, ее сигарета
тоже гасла — и товарищ дороги бежал от нее. Вокруг меня
сгущается бесконтрольное зло, бормотала Большая Мара, ворует
газеты, даже мусорные рекламные, сняло дверной звонок и выцарапало
глазок, теперь ни зги, все замки барахлят, а краны бьют
хвостом... и вновь бодро высекала огонь и возвращала спутника.
— В первой молодости я, как вы помните, училась во вполне элитарном
заведении в самой красной зоне планеты. Хотя зачем вам
помнить...— говорила Большая Мара.— У нашей группы был выдающийся
куратор, жаль, завершенный геронт. Некоторые вехи его
судьбы шли в затемнении, что заставляло подозревать его в крупных
неблаговидных деяниях...
— Почему в крупных? — спросил Сильвестр.
— Соразмерно его личности и моим фантазиям,— сказала Большая Мара.—
До тех пор мне не встречались столь блестящие собеседники. Я
положила навсегда запасть ему в душу. И старик в самом деле
считал меня лучшей в учениках. Мне нравится думать за него
так. И жаловал мне больше себя, чем остальным прилипалам, и
провидел в сильных эпизодах. Наконец годы штудий позади, я
сдаю мастеру все посты моей души, как Корея — Ким Ир Сену, и
съезжаю в провинцию... сюда, где ни вы, ни мы не видны
жизни. Сокурсники сидят на передовой, совершают прорывы, а
талантливая я иду по судьбе автостопом и коплю мелкие отрезки.
Бывая в столице, я никогда не звоню старику, как ни тянет
поÐ