Комментарий |

Парадоксы коммуникации

Когда современный французский социолог — Жан Бодрийар — говорит об
экстазе коммуникаций в постсовременном обществе — он имеет в
виду вполне определенную вещь: информационный взрыв,
основанный на симулякрах третьего порядка, то есть — на фетишизме
знаков. Инфляция смысла при избыточной информации. Но что же
в таком случае мы именуем коммуникацией? Если встраивание в
информационные потоки — то перед нами то, что можно
именовать несобственным феномена коммуникации. Ибо собственное
существо коммуникации остается некой загадкой, подступы к которой
для дискурсивного мышления оборачиваются острием
парадоксов.

Достаточно поставить тривиальнейший вопрос: кто говорит (кто пишет,
кто передает информацию, кто сообщает, кто, наконец,
является субъектом коммуникации)? Ответ парадоксален: его лучше
всего сформулировать известным афоризмом Хайдеггера — не язык
при нас, но мы — при Языке. Мы привычно именуем язык
средством коммуникации, а себя субъектами коммуникативных практик.
На самом деле нас, людей, нельзя именовать даже
пользователями языка, ибо язык — не компьютерная система с набором
программ, созданных самими же людьми. Когда в дело вступает
СОБСТВЕННОЕ языка, тогда говорит и сообщает сам Язык. И тогда
прежде чем наша речь есть говорение, она есть вслушивание в зов
Языка, в его призыв к несению Вести. Но кто из нас сегодня
способен к несению этой вести? Ибо для этого «всего-навсего»
требуется быть Поэтом и Мыслителем милостью Божией.
Парадокс, стало быть, заключается в том, что подлинная коммуникация
возможна лишь там, где есть вслушивание в зов самого Языка,
и когда сие вслушивание затребовало герменевтики, то есть
способности к несению Вести, то «пользователи» языка весьма
далеки от соответствия этому требованию.

Но ведь мы ежедневно заняты тем, что говорим и говорим, создаем
тексты, вступаем в общение с себе подобными. Мы, стало быть, так
или иначе являемся субъектами коммуникативных практик? Не
следует обманываться: нам в этом случае отведена
инструментальная роль агентов языка как знака. Язык-знак программирует
нашу мнимую речь, мнимое мышление и мнимую коммуникацию.

И если поставить следующий вопрос: кто мыслит в процессе
коммуникации, то мы встречаем еще один парадоксальный ответ: мыслит
кто-то Другой — совсем не тот, кто вступает в «скрытую игру
демонстративного общения» на языке-знаке. Более того, рискнем
заявить, что именно знаковая ткань языка лишает нас
способности говорить и мыслить. Ибо нам лишь мнится, будто знаки
языка создаются нами же и по нашему произволу: знак есть не
столько орудие коммуникации, сколько феномен меонизированной
онтологии. Не случайно Хайдеггер цитирует своего любимого поэта
Гёльдерлина: «Знак бессмысленный мы / Мы не чувствуем боли
и почти / Позабыли язык на чужбине». Поэт и Мыслитель
сообщают тем, кто способен услышать: «Знак бессмысленный мы». Как
так — мы сами знаки, да еще и к тому же и бессмысленные? Не
есть ли это поэтическая метафора? Да, это метафора, но она
говорит о нас, людях, куда строже и внятнее, чем тысячи
трактатов и комментариев на тему антропологии — ибо последние
ведь и есть псевдомышление, мышление не в собственном смысле
слова — так как мыслить на языке-знаке в принципе невозможно
(да он и рассчитан вовсе не на процесс мышления, а на
процессы исчисления, калькуляции).

Когда я слышу на семинарах по философии (хотя сей речевой оборот
можно услышать где угодно и когда угодно) — «я думаю, что...»,
то я предлагаю аудитории: попробуйте произвольно помыслить
нечто совершенно новое и небывалое, такое, чего до вас никто
не мог подумать и сформулировать! Ведь мысль — это всегда
творчество, всегда творение бытия из небытия, а не
комбинаторика информации в границах заданной программы. И вот после
мучительных усилий аудитории становится понятно: за привычным
речевым оборотом «я думаю...» никакого реального процесса
мышления нет! Из этого, конечно, не следует, что мышление
невозможно в принципе. Оно возможно — и эту возможность поистине
можно именовать чудом! — но сия возможность реализуется лишь
там и тогда, где и когда мыслит именно Другой — не наше
повседневное «я». Другой имеет инстанцию, имплантированную в
структуру человеческой реальности — и сия инстанция есть не
что иное, как СОБСТВЕННОЕ ЯЗЫКА. После своего «поворота к
языку как Дому Бытия» или — языку как С-казу, Хайдеггер
константирует фундаментальное для смысла и сути переживаемой нами
эпохи Отсутствие — отсутствие священных Имен. Давнему месту
присутствия богов отказано в слове, сообщает мыслитель. В
Слове, каким оно некогда было. Каким же оно было? В самой речи
являлась близость божества... Сама речь была не передачей
«информации», но герменевтическим, поэтическим усилием
пере-вода божественного Слова в речь и языка народа. Из музыки, из
речи как Мелоса бытия рождалась речь, язык как мифология и
духовный родник человеческого существования. Как же это
случилось, что наша речь подпала под техническую интерпретацию
коммуникации как сообщения «информации»? Этот процесс и есть
процесс забывания истины бытия, процесс замещения Слова
языком-орудием, то есть знаком. Повинны ли в этом знаки-орудия,
или повинен сам человек, который не справился с отведенной ему
ролью герменевта, носителя Вести? Но собственное существо
Языка-Слова никуда не ушло — оно всего лишь сокрылось в
потаенности самого Языка. И оно по-прежнему — хотя и на свой лад
(который мы привыкли трактовать как время, как эпоху и как
исторические условия) требует от нас пробуждения той же
исконной способности — способности к несению Вести. Способности
быть — герменевтом при Языке.

В тон немецкому мыслителю говорит и русская философия Имени. Более
того, именно русским философам-имяславцам удается проговорить
то самоименование СОБСТВЕННОГО в языке, которое столь
мучительно в своих Holzwege разыскивал Хайдеггер. Имя Божие есть
СОБСТВЕННОЕ СУЩЕСТВО ЯЗЫКА. Из его сокровенной глубины
рождается сам Язык, рождается мелос бытия и поэтическая речь
мифа. Между стадиями саморазвертывания мифа гештальтом
распускаются побеги культуры, духовной жизни народа. Никакой
орудийностью знаков не закрыть собственное языка — Имя Божие. Мы
можем закрыть глаза, заткнуть уши и воображать, что создаем
системы искусственных языков-знаков, языков программирования
для носителей « информационных технологий». Мы можем даже
дойти до полного безумия, когда пытаемся «вывести» язык из
какой-то начальной внеязыковой стихии, туманно намекая на историю
и психологию как «корни» языкового общения. Или — на так
называемые «природные предпосылки» человеческой речи. Вотще!
Заблуждения подобного рода разоблачаются нашей неспособностью
понимать, мыслить и говорить. Говорить, внимая зову Имени
Божия, которое именует нас самих, создавая собственное
существо человека — не бессмысленного знака, но —
человека-символа. То есть человека как бытия, способного стать больше самого
себя.

И вот мы снова встречаемся с парадоксами коммуникации. Любая
коммуникация есть язык, ибо язык не средство только и не орудие
коммуникации. Даже в случае так называемой невербальной
коммуникации мы остаемся при языке, вопрос только — в какой роли:
информаторов либо герменевтов. Имя Божие есть не просто
собственное языка. Оно — Весть, которая требует от нас
способности к слышанию-говорению и слышанию как мышлению. Ибо мысль не
рождается вне Слова. Мысль — это дар самого Слова как дар
понимания смысла. Мы, стало быть, мыслим не тогда, когда
что-то изобретаем в качестве инструменто-орудий своей —
человеческой — деятельности. Мысли никогда не изобретаются — они
обретаются как дар Слова. Но сквозь время человеческой истории
шествуют не один, а два языка. Если Имя Божие есть священный
исток собственного в языке (лучше, пожалуй, сказать, что
Оно и есть собственно Язык), то так называемый язык-знак — что
это и откуда? Кощунственно полагать, что он также
происходит из Логоса, то есть — из Имени Божия. Действительно, его
аутентичным истоком является не Логос, но — Анти-Логос, не
Имя, но — число. Не только искусственные языки конструируются
на основе числового кода. Так называемый «естественный» язык
и в звуковой, и в графической субстанции, то есть в речи и
письме, кодифицирован числом. Тетраграмматон, или Анти-Логос,
это сокрытие не Имени. Это — маскировка отсутствия
подлинного Имени Божьего псевдоименованием, это симулятивная замена
символа — знаком, имени — числом. Парадокс, таким образом,
заключается в том, что когда мы подпадаем под магию языка как
знаковой системы, то все наше сознание и все наши
коммуникативные практики — не более чем процессы исчисления в
пределах заданного Анти-логосом числового кода. Имитация общения,
имитация мысли и, наконец, имитация самой жизни.

Освобождение от чар этой имитации принес Тот, кто говорит о Себе: «Я
есмь путь, и истина, и жизнь». Вот почему для обретения
дара к несению Вести, то есть дара Слова, как минимум требуется
священное безмолвие. Язык коренится в молчании — когда
умолкает навязчивая имитация речи языка-знака, когда
прекращается псевдокоммуникация по обмену информацией. В священном
безмолвии рождается дар речи как несения Вести. И тогда, подобно
тому, как в таинстве Евхаристии хлеб и вино становятся
символами Тела и Крови Христа, знаки мирского языка становятся
символами Слова. Чаще всего и лучше всего это получается в
музыке и поэзии. Однако же и герменевт-мыслитель обретает
способность говорить от Слова через дискурс сигнификации.
Недаром Хайдеггер, толкуя Платона, заявляет: учение мыслителя есть
несказанное в сказанном.

Как же сие возможно в принципе? Ответ мы вновь находим в
размышлениях философов-имяславцев. П. А. Флоренский в своем анализе
имени и слова обнаруживает то, мимо чего прошла вся научная
лингвистика. Мы вступаем (или пытаемся вступить) в процесс
коммуникации. Мы привычно ориентируемся при этом на значение
слышимых и видимых знаков. То есть на зону так называемого
сознательного восприятия и ответной речи. Но сознание, как мы
уже выяснили, есть сумеречная зона псевдоречи и
псевдокоммуникации. Помимо этой зоны, говорит Флоренский, мы имеем
ультрафизическое воздействие фонемы и инфрапсихическое воздействие
семемы слова и речи. Слово магично и слово мистично.
Магичность слова воздействует ниже порога сознательных восприятий,
мистичность — выше границ сознания. Инфрапсихический спектр
семемы — это воздействие духа на дух — поверх сознательных
восприятий. Когда это происходит — опоясывание зоны сознания
«снизу» и «сверху», то слова-знаки становятся символами
Слова, символами Имени Божия. И только тогда мы внезапно
обретаем слух, мы пробуждаемся, вслушиваясь в говор Языка и мы
обретаем дар слова.

И вот, наконец, мы подходим еще к одной загадке-парадоксу
коммуникации. Само слово «коммуникация» этимологически происходит от
«коммунис» — общение, со-общение, объединение. Но разве наши
коммуникативные практики действительно нас объединяют? Они,
скорее, разъединяют нас на социальные группы и даже на
социальные атомы. Такова роль языка-знака: разъединять нас даже
тогда, когда по видимости все обстоит как раз наоборот.

Напротив, Слово есть онтологическая изотропа. И когда оно нас
объединяет, то, оставаясь метрически дистанционно разделенными, мы
соединяемся в единое бытие — которое больше самого себя. «В
Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков (Ин., 1:4)».

Энергийные эманации Слова синергийно объединяют слушающих и
говорящих — от Имени Слова. Это объединение — не растворение, не
сглаживание вступающих в общение личностей. Напротив, только
оно и выявляет подлинное личностное начало слушающих и
говорящих — ибо к ним обращено Слово как сверхличностное
первоначало, как исток именно личностного бытия. Поэтому подлинная
коммуникация между людьми осуществляется лишь при условии все
предваряющей вертикальной коммуникацией с Именем Божием, с
Богом-Словом.

Итак, по видимости такой простой процесс повседневных
коммуникативных практик оборачивается глубинными парадоксами подлинного
общения. Имеющий уши да услышит!



Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS