Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Река на север (роман-аллегория)

I.

...дно, - произнес Иванов,
предваряя следующий вопрос и во многом сразу ставя себя в неловкое положение.

- Нет, все-таки?.. -
наставал оппонент, слегка раздражаясь и ничего не скрывая в своих намерениях, -
... прав... - и недовольно морщился.

“Ах, шельма, - думал
Иванов, отводя взгляд от худого иноземного лица и мельтешащих за ушами бабочек,
словно я тебе дурак, словно на мне воду можно возить...”

Извечная проблема -
предполагать, что у собеседника больше ума, чем в реальности. Рано или поздно
кто-то на этом ловился, словно за красивой вывеской обнаруживалась пустота
выветренных мозгов или ослиные уши.

- ... Мне будет крайне
непри... - напористо говорил человек, проглатывая слова, - если...

Что “если”: найдут по утру
зарезанным или - сунут головой в бетономешалку.

- ... Если наши мнения не
совпадут... - Крутил шеей в жестком воротничке.

Второй, одетый в стиле
“милитари”, позевывая, смотрел в окно и делал вид, что находится в комнате
случайно.

Весь, по частям - калека, с
протезами для совести и вставной челюстью для душевного равновесия. Каждый раз
он молча приходил и садился в угол, как великий созерцатель, и напомаженные
кончики усов свисали над жующей губой, как щетина у моржа.

Непредставленный доктор
Е.Во. Сподвижник трубочиста. Может быть, насильственный материалист? А-а-а… -
чиновник из Министерства Первичной пропаганды. Иногда он забывался и
проглатывал жвачку, но чаще любопытства ради оставлял ее приклеенной к днищу
стула, на котором сидел.

“Будет, будет... - снова
думал Иванов, глядя на них обоих, - трясти всякие шибздики своими ручками перед
моим прекрасным носом...”

По коридору бегали, и
каждые пять минут кто-то с репортерской хваткой папарацци совался в дверь:
“Шеф! я так не могу... гы-гы-гы... облысею... и протягивал бумаги на подпись.
Вентилятор вяло разматывал жару бесконечно-ленивым шарфом.

- Но разве я не пра..? -
загадочно вопрошал человек, двигаясь по серой комнате, как по минному полю. -
Здраво рассудив, по логике вещей?.. В концепции общих направле... в динамике
мне... - и чуть незаметно, словно советуясь, адресовал вопрос к окну, так что
Иванову хотелось подойти и похлопать щетиноусого по вислым, надутым щечкам, не
боясь уколоться и стряхнуть траурную пыльцу с разлетающихся бабочек, как духи
Диша* (*В китайской мифологии духи 72 звезд, оказывающих дурное влияние на
судьбу человека.), они возвращались на незаращенную тонзуру.

По пятницам и вторникам ему
всегда так отвечали, воображая, что значительны от рождения, от ассирийского
начала, что ли? Со своими ужимками, чубчиком и обгрызенными ногтями. Со своей
новоявленной логикой, большими деньгами, запахом пота и трубочного табака.
“Если у тебя длинные рукава, носи резинки, - хотелось добавить вслух. - Вот
здесь, на гребне третьего тысячелетия, перед человеческим самодовольством, его
свинством... прав, прав Ипполит Тэн*: “Философия подразумевает и стиль жизни”.
(*Псевдоним (Парини А.) (род. 1922) логик и философ, один из ведущих
представителей “операционализма” - принципа описания реальности.), - думал
Иванов, - и снова кто-то решает, пользуясь властью обстоятельств, и так будет
всегда и никогда не изменится, потому что... потому что...”

- Существуют же какие-то
принципы, в конце концов... - бабочки взвивались укоризненным роем, как мыльные
пузыри над горячим асфальтом.

“... потому что –
трубочисты-полукровки... выхолощенные извилины до седьмого израильского колена,
безвольные подбородки, спрятанные в перхотные бороды. Деньги, которые делали их
хамами с теми, у кого их нет... Потому что на вопрос, что они знают об Олби, не
задумываясь, ответят: “Реклама фирмы”; и будут формально правы”.

- Совесть, мораль… -
маленький человек, потеряв осторожность, обращался в забавной умозрительности к
собственным мыслям - каждый раз: ручеек по сомнительному ложу (дохлая раздутая
кошка, край ржавой банки, скользкие бутылочные осколки), - общепринятые
ограничения нравственности к тому же... - замашки мандарина - почти
неподдельные, искренние, как святое причастие, как облатка на язык, - чувство
меры хотя бы...

Пауза, вставленная для
эффекта или позы, и задранный палец в облупившейся потолок. Давно ли чванство и
циничность возведены в ранг добродетели?

- ... Мы все должны...
заботиться о... превыше соблюдать пра... работать на одного дя... - проговорился
на выдохе.

“Ух, ты!” - восклицаете вы,
но ничего не понимаете, ибо собеседник давно поднаторел на лжи.

- Я понимаю, что вы мне
просто выворачиваете руки, - сказал Иванов, пытаясь в столь завуалированной
форме воспротивиться и нежно взывая к совести собеседника. В присутствии других
он безнадежно глупел.

Испепеляющая мимика в
диапазоне от гневливости до презрения (суетливая паника вокруг макушки). Вместо
ответа поволок по комнатам. Тайная гордость новоявленных. По-хозяйски желая
произвести впечатление, словно подгоняя под мерку проеденных рецептов.

Доктор Е.Во. сопроводил
равнодушным взглядом. Сунул за щеку порцию жвачки. Согбенная спина приросла к
спинке стула, как тело черепахи к панцирю. Лицо, застывшее посмертной маской
скудоумия.

Чаще за многозначительностью
кроется спесивость, а не ум.

Отрывались от экранов.
Недоуменными тенями постных лиц витали под потолками, избегая взгляда
нанимателя. Белые рубашки тех, кто никогда не привыкнет к ним и для кого они
так и останутся ненавистной частью одежды от былого величия империи.

- … все они тоже пишут... -
распространяя запах набриолиненной головы и не утруждая себя подумать,
скороговоркой сообщил человечек, - здесь, здесь и здесь... - за дирижирующей
ручкой скрывалась привычка раздражаться.

“Сравнил... - думал Иванов,
- палец с этим, как его...”

- ... профессионалы... -
Сердито захлебывался. Выпученные глаза загадочно блестели, - мастера
зубочисток... острого пера... (можно еще добавить: пижамы, мыла, простокваши,
делающие под козырек ради килограмма вермишели или бутылки “Каберне”).

Вероятно, господин Ли Цой
забыл, с кем имеет дело. Потуги в стиле Карелина или вторичность формы
Бродского, журналистские романы, в беглости которых не стоило сомневаться,
вырождение мысли еще до первого вздоха, впитано серостью школ и провинциальных
университетов, кичащихся рассуждениями какого-нибудь профессора-словесника, его
сына или дочки (поклонники Юза Алешковского по форме и в худшем варианте языка -
без помысла проникновения в суть, да и возможно ли?), рвущиеся в литературу с
десятком посредственных рассказов... Филологически грамотно писать - еще не
значит быть художником. Свобода не лежит вне автора. Преклонение перед любым
заезжим литератором-иностранцем или чеховедом... Пренебрежительное похлопывание
великих на литературных скопищах: А.А.А*. (*Анна Андреевна Ахматова) и И. А.
Б*. (*Иосиф Александрович Бродский) (вокруг каждого имени кормится своя банда
борзописцев), рассчитанное на эффект приобщения хотя бы таким образом. Восторги
с придыханием: “О-о-о!..” Медвежий угол, где думают и пишут с тугомордой
крестьянской хваткой... Разжевывают преснятину от “а” до “я”, не помышляя
выскочить за флажки - бивуачная литература. Жалят друг друга с хитростью
комаров, топят друг друга в одной и той же луже. Старо, старо...

Брюки волнами сползали на
туфли. Рубашка пузырилась на тщедушном теле. Так и хотелось сказать:
“Подберитесь... подберитесь... пора перейти к делу, как вам не надоело...”
Сколько раз давал себе слово не унижаться.

Машины были новенькими, но
уже с захватанными клавиатурами и пыльными экранами.

- ... и здесь тоже… -
говорил маленький человек, не глядя ни на кого, врываясь в следующую комнату, в
которой поспешно прятали глаза и пахло свежей баклажановой икрой, - шестьдесят
миллионов...

В общем-то, Иванову было
наплевать. Стоило повесить на пуп лишнюю звезду Давида, чтобы трясти ею перед
себе же подобными, но не перед забитыми служащими.

- ... основных фондов на...

“Поди ты, поди ты...” -
снова думал Иванов. Цифры он пропускал мимо ушей. Скотский уголок. Все люди
равны, только некоторые равнее.

Лет этак... назад, во
времена тщеславия и наивностей (касательно - клериканского “Вiдрижки” и
заграничного “Винилового наркомана”), его комната была завалена романами,
пьесами и стихами. Камерный анденграунд, словно под печатью сжатых пространств
(борьба со словом и за слово, “крайние” призывы, взваливание пирамид, чтобы
уронить кому-нибудь на ногу), романтично-сентиментальные опыты начинающих, и
тех, кто пытался пришиться белыми нитками и священно с придыханием восклицал:
“Ах! Это же поток!..”, действуя по принципу “алгоритма Британского музея”,
когда, упражняясь на печатных машинках, группа обезьян за миллион лет наряду с
множеством бессмысленных вариаций создаст копии всех книг, хранящихся в
Британском музее, - “старые” и “новые” сенсуалисты. Отрицание форм - ради
собственно отрицания, в силу неразорванной пуповины и забытых рецептов.
Дисморфомания. Третья дорожка между концептуализмом и метареализмом. Что там
насчет дырки в холсте?* (*Умберто Эко. Заметки на полях “Имени розы”.) Ха-ха!
Возраст непережеванных пустышек и использованных презервативов. Авангардное
течение: осознанно авангардное и туманные, неясные желания изменений.

Маленький человек (господин
Ли Цой) не унимался. Ручки крыльями мелькали в воздухе. Глаза казались сухими и
властными - не останавливающиеся ни на чем. Не задумываясь, отправил бы на кол
или в каменоломни - во имя трезвого расчета и политической дальновидности (за
понюшку табака) - не высовываться! Не хватало вместимости для пива, водки и
помидоров. Тридцать три главных козыря - и все выложены ежемоментно, в течение
двадцати минут. Забытая трубка, не успев догореть на столе, была снова засунута
между гнилыми зубами. Фтора местная промышленность не выпускала.

Знакомо до мелочей, за исключением
незначительных деталей в перестановке междометий и восклицаний. Во имя высших
целей, понятных избранным. Ради достижения. Роста. Плеврита, судя по чахлой
груди. И процветания. И здесь и там - все одно и то же. “Кто всех этих
женщин?.. - думал Иванов, - тошно ведь за гривны. Не хватает, не хватает - веса
и ражести, а так бы я согласился...” В одной комнате с удивлением узнал свою
старую знакомую. В прошлом миниатюрная, она выглядела настоящей толстухой,
словно налилась соком. Смутилась. Делаться вещью человек тоже должен уметь.
Однажды в подпитии он провожал ее домой с какой-то киношной вечеринки, куда
попал совершенно случайно, и где они оба, оказывается, знали: она - только
главного режиссера, он - только его заместительницу, с которой умудрился тихо,
но верно поссориться, и чем ближе они подходили к ее дому, тем более длинными
становились паузы, возникающие в разговоре. Ему хватило выдержки подняться к
ней и отделаться тем, что прихватить какую-то книгу, которую вернул как-то по
случаю. На лице у нее застыло вечное разочарование.

- Хорошо, - невпопад
ответил Иванов - лишь бы что-нибудь ответить, лишь бы только не ходить в русле
сладковатого запаха то ли бриолина, то ли немытых волос, лишь бы только доктор
Е.Во., оторвавшись наконец от панорамы верхушек тополей и серых крыш за окном,
молвил слово, лишь бы бабочки с пергаментно гнущимися крыльями прекратили свое
недвусмысленное мельтешение.

Все надоело, хотелось пойти
домой и прилечь на диван. Почему-то вспомнил, услышанный накануне разговор в
магазине: “А зачем..? Работать? Я уже привыкла крутиться на свою пенсию. Не
хочу!” Вторая с обреченной покорностью сочувственно кивала. “На свою пенсию, -
подумал Иванов, - знать ничего не знают и знать не желают. Когда-нибудь все это
гавкнется вместе с...”

- Мне не надо, чтобы вы
согласились из-под палки, мне вы нужны целиком!.. - оборотив к окну лицо
недомерка на петушиной шее, непристойно фальцетом выкрикнул господин Ли Цой.

Казалось, стоило добавить:
“с потрохами...” Глаза закатились от восторга и бессмысленности фразы.
Культурный человек ведет монолог только внутри себя. С минуту буравил взглядом
стену. Может быть, он упивался собственным величием? Непреодоленная
инфантильность маленького человека, в одночасье пытающегося стать взрослым в
мире, который ему не по меркам, не по силам. Груз, который будет давить всю
жизнь и однажды приведет к бутылке или игле.

- Господин Ли Цой, а так
же... - Иванов повернулся в сторону окна, - мне хотелось бы подумать.

Он беспомощно замер, как
школяр, чувствуя свою ненужность. Порой ему снится один и тот же сон, в котором
он вечно, страдая от неполноценности, сдает экзамены или ищет аудитории,
забывая расписание, опаздывая, - получает свой “неуд”. Примерно то же самое он
испытывал сейчас.

Доктор Е.Во. смотрелся манекеном.
В свое время защитившись по теме: “Эвристическая закономерность распределения
блох на теле млекопитающих”, считался специалистом выборных компаний и подбора
курортных жен боссам города. Угождатель, наивно решивший, что смысл жизни в
политике, любящий бахвалиться легкими доходами и таинственными связями.
Господин Ли Цой в самостоянии аиста перешагивал через невидимые преграды.
Бабочки выражали скрытое неудовольствие.

- Думайте! Думайте!.. -
Ножка, независимая, как ступень эскалатора, как убегающие в туннель рельсы,
(модельные туфли, микропоровая подошва, лаковый квадратный верх), повисла в
воздухе, - возьмите лист бумаги и распишите плюсы и минусы, - глаза уперлись
бескомпромиссно и плоско, как у соленого леща.

“Слава богу, он и так
справится, - думал Иванов о себе в третьем лице. - Плюсы и минусы! Ясно, что я
сюда больше не явлюсь. Господи, как тяжко с ними!”

- Мы заинтересованы в
сотрудничестве, - в очередной раз удивил его господин Ли Цой, - очень... -
Вероятно, еще бы раз с удовольствием увидел бы ноги Листьева из-под простыни,
чтобы извлечь тайную выгоду. Ботинки человека, которые стали просто ботинками.
Вещь (всегда вторична?), уже отделенная от живого невидимой гранью. Или
поковырялся бы в кухонных отбросах на задворках города. Что и делал в своих
газетах, метя куда выше. Ощущение безнаказанности из-за обезличенности толпы,
не умеющей выбирать своих лидеров, наивно путающая их с апостолами. Стать
депутатом городского парламента на всякий случай, авось выгорит. Вполне
привычные и родные - полууголовные сферы.

Вторая серия смутила
окончательно. За потоком слов ничего не стояло. Завуалированная угроза? Он не
мог понять. Словесная шелуха с проскальзываниями “гурманных” словечек,
свойственная новой волне. Или новое миропонимание, недоступное никому иному.
Иногда казалось, что перед ним годовалый козел, у которого чешутся рожки:
“Бе-бе-бе... бед-да-да с нами...” “Все красивое кроваво...” Гипноз денег или
пустого живота?

Решился:

- Господин Ли Цой... то ли
я дурак, то ли вы так сложно выражаетесь? Говорите прямо.

Если бы опешил, улыбнулся,
было бы легче. Как у насекомого, напрочь отсутствовала память. Осталась лишь
оскомина, словно от кислого яблока. Ген интеллекта шестой хромосомы явно
скатился куда-то в мошонку. Не прерывая разглагольствования, перешел на тему
стоимости бумаги - пересыпание подробностями, нерадивости подчиненных -
высокомерная блистательность, и отсутствия хороших кадров - болезненное
сетование. Хотелось ответить: “Ешьте побольше сметаны, отрастите живот и
думайте о павлинах... Солидности... солидности... В прошлый раз ...”

Перебили:

- Вопрос решен?! - спросил
господин Трубочист так, словно не интересовался этим при каждой встрече, словно
стоит выйти за дверь, как у них здесь все забудется, съедет куда-то за шиворот,
чтобы размазаться по спине.

Неизвестный у окна (доктор
Е.Во.) наблюдал в сладостное отражение окна. Недостающая извилина Аода? Тайный
каменщик или советник? Обладатель гуттаперчевого позвоночника или прирожденный
исполнитель? Человек, решивший, что умеет протаскивать к власти, трижды на день
вываливаемый в перьях и репьях, но слишком любящий деньги и отделения для
невротиков. “Все шито-крыто этими самыми...”

- Незаменимых людей нет... -
высказался Иванов на свои мысли. Какое ему дело до их странного меркантилизма.

- Ну, вот видите! -
почему-то обрадовался господин Ли Цой. - Наконец-то... значит так, о собачках,
примерно... - в сосредоточенности пошевелил пальчиками под обшлагами рубашки, -
страниц этак... на триста пятьдесят, - даже не поморщился, не вспомнил о своем
синдроме “хоботка”, прогнусавил: - “...гвоздь программы, гвоздь программы -
съесть три литра килограммы...”* А потом, возможно, нас заинтересует даже
энциклопедия… (*Детская считалочка для взрослых.)

Еще один боец? Честность -
не самый лучший капитал (декларированный для простаков), впрочем, и
бесчестность тоже. Интересно, за кого голосовал? Ах, да... За нынешнего
губернатора, шоколадного короля, разумеется, не за религию “китайских
мудрецов”*. (*В своей основе отвергающую фанатизм.)

- До свидания... господа, -
попрощался Иванов.

Непривычное обращение еле
слетело с губ. Если бы не эти дурацкие указы. Но по-старому тоже не назовешь:
тюрьма-общественные работы. “Разве... разве можно оборвать мысль, привычку
семидесяти семи лет. Как его там... то... това... Стало забываться, как,
впрочем, и советск... советск...” Память - удобная штука, жизнь по указке,
иногда спасает от застревания.

- До свидания... - Иванов
поклонился в угол, - гос... панове... “Тьфу ты, господи!”

Незнакомый человек (доктор
Е.Во.) даже не повел усами. Уткнулся в окно, перекатывая за щекой жвачку. Новый
визонер*? (*Человек-прорицатель.) Или новый клериканин?

Пальцем - в тухлое яйцо, и
испачкаться.

- Господин Ли Цой сунул
трубку в рот и усиленно втягивал щеки. “Спичечкой, спичечкой...”, - едва не
подсказал Иванов.

Без году - неделя,
совершенно незаядлый курильщик