София. В поисках мудрости и любви (7)

 

 

 

 

Эпизод седьмой

Sub umbra alarum. Пандемониум

 

Неведомая сила с легкостью привела в движение готическую арку, и темный портал медленно поплыл вверх — к волнам северного сияния, пробегавшим по немеркнущему своду Зала Дверей. Они стояли рядом, совсем как случайные попутчики, которые оказываются на короткое время в одном лифте, член Королевского общества сир Исаак Ньютон и Евгений, и оба почему-то молчали. Ньютон выглядел слишком отстраненным — ему как будто не хотелось ни с кем говорить. Могло даже показаться, что он считал ниже своего достоинства общаться с чужестранцем, приглашенным на большое розенкрейцерское собрание.

Cartes, — задумчиво произнес Ньютон. — Меня восхищали его «Principia Philosophiae», он был моим кумиром когда-то.

Евгений взглянул вниз, где среди многочисленной братии ученых еще можно было разглядеть шляпу Декарта с пышными перьями. Судя по всему, Ньютон, наконец, решил завязать разговор, хотя от него все равно исходила какая-то холодная неприязнь.

— А сейчас? — осторожно спросил Евгений.
— Сейчас? — сир Ньютон недовольно отвел взгляд в сторону и с важным видом поправил широкий рукав роскошной мантии. — Он же француз, и к тому же католик! Могу себе представить, что он обо мне наговорил, брат I.S. — тамплиер и слуга Люцифера. Не так ли?

На этот риторический вопрос Евгений cмог лишь пожать плечами.

— Надеюсь, между нами не возникнет таких непреодолимых разногласий, как с Декартом, — добавил Исаак Ньютон. — Скоро, Eugenio, ты сам убедишься, что никакой разведки не бывает без контрразведки. Тех же иезуитов, к примеру, погубила вера в их собственную непогрешимость, они порой могли усмотреть соринку в глазу у других, а у себя бревна не замечали.
— Почему не замечали? Ренэ рассказывал, что за Римско-Католической церковью стояли те же самые заговорщики, с которыми Общество Иисуса вело борьбу среди протестантских проповедников. За открытие этой тайны он и поплатился своей головой.
— Если он рассказал тебе о своих сношениях с иезуитами, значит, он тебе доверяет, это хорошо, очень хорошо... Картезий один из немногих, кто разобрался что к чему в этом великом делании, где каждый выполняет ровно ту работу, на которую хватает ума.

Парящая по воздуху готическая арка приблизилась к северному сиянию, в котором вспыхивали таинственные знаки и предсказания, и беспрепятственно прошла сквозь ярко-фиолетовую галактическую туманность немеркнущего свода. Там, с обратной стороны галактики, в огненной стене возник длинный коридор, уходивший во тьму Лабиринта.

— Должно быть, тебя мучают сомнения, — произнес Ньютон перед входом в Лабиринт. — Если ты считаешь меня слугой Люцифера, ты вправе отказаться следовать за мной. Кажется, твой друг Cartes предлагал считать заведомо ложным все то, что вызывает у нас сомнение, ибо мы заблуждаемся тогда и только тогда, когда вещь недостаточно нами осмыслена —  res non satis percepta.
— Но сир, если я не последую за вами, разве это избавит меня от сомнений? — спросил Женич. — Если все сомнительное считать заведомо ложным, вместе с заблуждениями можно отбросить и зерно истины. Думаю, есть только один способ это проверить.
— В таком случае, молодой человек, следуйте за мной. Не могу ничего обещать, но я постараюсь быть предельно честным, насколько это возможно, учитывая данные обстоятельства.

Взметнув профессорской мантией, сир Исаак Ньютон быстрыми шагами устремился в черный коридор. Он, действительно, производил впечатление незаурядного человека — настоящего аристократа мысли, подлинное величие которого состояло не в системном изложении теории всемирного тяготения, не в открытии метода флюкций или дифференциального исчисления, не в этих известных достижениях, а в чем-то другом. Перед ним стояли иные, куда более грандиозные цели, о которых понятия не имели ученые, считавшие себя его последователями.

— Простите, сир, — обратился к нему Евгений. — Мне хотелось задать один вопрос.
— Правда, всего один? — не поверил ему Ньютон.
— Ведь это не ваши инициалы — I.S. — это что, первые буквы имени?

— Брат I.S., — уточнил Ньютон, шагая по мрачному кристаллическому Лабиринту. — За этой подписью визируются письма и бумаги Незримого Коллегиума. Возможно, ты еще не привык к тому, что в Мистериуме время течет не так, как в телесном пространстве. Здесь различные временные потоки переплетаются в единовременную структуру, сообразно тому, как различные линии меридиан сходятся на полюсах глобуса. Из-за разницы в периодах жизни для некоторых братьев доктор Ньютон как бы еще не появился, для них мое имя мало что значит. Зато всем известно, кто такой магистр Розы-Креста Ieova Sanctvs Unis — сокращенно брат I.S.

Единый Святой Иегова, — Евгений сразу же вспомнил странную анаграмму, составленную Ньютоном путем перестановки латинских букв в его имени Isaacus Nevvtonis.

Значит, Декарт был прав! Люцифер, конечно же, посещал Ньютона в его земной жизни, внушая мессианские наваждения, вроде тех, которые довели до помешательства Георга Кантора. Люцифер умело пользовался «комплексом Бога», проникая в самые глубины сознания, чтобы контролировать ум через возвеличивание ложного эго. Пифагор, Декарт, Ньютон, Кантор… Сколько же их было — тех, кому являлся падший ангел света? Ведь эта зависимость развития науки от сверхъестественных состояний, пережитых ее создателями, не была случайной! Люцифер на протяжении всей истории человечества действовал в коллективном сознании как некая самостоятельная и вполне объективная, в конечном счете, сила. И чем упорнее ученые пытались ее отрицать, тем очевиднее становилась связь науки с тайными интригами Люцифера.

Не подавая вида, Евгений тихо шел за Ньютоном, хотя теперь у него не оставалось сомнений — Люцифер однажды прельстил Ньютона, и великий мыслитель, вероятнее всего, продолжал служить ему до сих пор.

— Мы не знаем, что именно произошло, — оглядываясь на Евгения, произнес Ньютон. — Достоверно известно лишь то, что Мистериум изменился. Ваш временной поток заблокирован, духовная вязь времен разрушена. Мы не можем использовать даже книги, потому что сознание людей перестало в них погружаться. Двери или астральные переходы, как мы их называем, стали исчезать где-то во второй половине XX века. В местах разрыва образовались трещины, которые расползаются по всему астралу. Что самое неприятное, через эти трещины к нам вторгаются экзархи Тьмы. Бороться с ними все тяжелее. Откровенно говоря, скоро незримое братство окажется не в состоянии их сдерживать.
— И что тогда?
— Если так пойдет дальше, Мистериум будет разрушен, а лорды Хаоса продолжат свой поход в высшие сферы, — ответил Ньютон, изысканным движением поднося загадочный кубический ключ к квадратной замочной скважине.

Евгений приготовился войти в дверь — но никакой двери не было! Вместо этого отверстие замка выросло и расширилось до размеров дверного проема либо, что тоже нельзя исключить, Евгений и сир Ньютон в несколько раз уменьшились в обратном к нему масштабе. Внутри дверного проема оказалась еще одна квадратная скважина, Ньютон поднес к ней ключ — и отверстие снова расширилось. На этот раз он не стал вынимать ключ из замка — и замочная скважина стала вновь и вновь расширяться, подобно оптической иллюзии. Трудно сказать, сколько раз расширился дверной проем или во сколько раз они с Ньютоном уменьшились, но когда дверь все-таки открылась, они спустились по винтовой лестнице в грандиозную гиперсферу, походившую больше всего на орбитальную станцию, воздвигнутую в космосе нечеловеческой расой. Она была поистине астрономических размеров!

Небесные сферы, висевшие над головами Ньютона и Евгения, в буквальном смысле слова были небесными, занимая пространство, сопоставимое с размерами земной атмосферы или даже Солнечной системы! На прозрачных сферах сверкали орбиты планет — группа гигантских наэлектризованных колец из сверхпроводящего материала. Планетарные орбиты порождали безразмерные спектральные волны. Некоторые волны вздрагивали, искривляясь, словно неведомые океанические медузы, другие плавно перетекали из одной геометрической фигуры в другую. Весь этот планетарный симулятор выглядел как увеличенный Кубок Кеплера с элементарными телами Евклида, только небесных орбит было больше, кажется восемь, и геометрические объекты в нем постоянно видоизменялись, образуя в пространстве глубокие деформации.

И вот, в самом центре этой холодной космической бездны стояли всего два человека, которые умещались на одном единственном островке тверди — на крохотной площадке, испещренной знаками вавилонского письма, индийскими и римскими цифрами, и потоки белого света медленно вращались над ними.

— Не догадываешься, что это за место? — как бы невзначай спросил Ньютон, хотя в движении его редких седых бровей угадывалось легкое волнение.
— Модель вселенной, может быть, планетарий или календарь, — навскидку перечислил Евгений свои гипотезы, разглядывая метагеометрические фигуры, внутри которых они находились.
— Долгие годы мне не давала покоя одна проблема — проблема времени, его необратимость, —начал издалека магистр. — Видишь ли, зная расположение тел в пространстве и их скорость, мы можем рассчитать место, где эти тела окажутся в следующий момент, либо узнать, где они находились раньше. Наши расчеты работают только благодаря тому, что время для микрокосмических точек не является необратимой функцией. Многие алхимики пытались выделить эти точки из металлов, чтобы получить первичную субстанцию — философскую prima materia. Не замечая, что память наша обладает тем же замечательным свойством — способностью обращать вспять внутреннее время, когда мы о чем-либо вспоминаем.
— В том-то и дело, — затронул нижнюю губу Евгений. — Система способна обратить вспять лишь свое внутреннее время, потому что в системе сохраняется память только о ней самой.
— А что, если у системы изменить объем памяти?
— Хм-м… — задумался Евгений, обозревая висевшие в космосе небесные сферы. — Незримый Коллегиум, в самом деле, располагает такой возможностью?
— Все, что ты видишь вокруг, мы называем линзой времени, — сир Исаак Ньютон обвел рукой небесные сферы. — Мы крайне редко используем сей хроноскоп.
— Выходит, это что-то вроде телескопа. Только он приближает… время?
— Если правильно отшлифовать линзу, проходящие сквозь нее лучи исказятся, они визуально приблизят, перевернут либо удалят область пространства, от которой отражаются. И наши глаза по своему устроению являются такими же линзами, воспринимающими потоки света, отражающими и передающими их душе. Поэтому все далекое кажется нам мелким, а близкое — большим.
— Но как можно приблизить время, ведь это не область пространства? — недоумевая, похлопал глазами Евгений.
— Время есть ни что иное как объем перенесенной светом памяти, исчисляемый корпускулярно-волновым способом. Объем, который мы можем сжать и вывернуть наизнанку, если соблюсти одно условие.
— Какое условие?
— Мы должны проникнуть в корпускулу света, чтобы восполнить объем нашей памяти теми преломлениями, какие потребуются. Тогда мы сможем сфокусировать эту память в другом объеме — в другом времени. Чем сильнее нужно вывернуть время, чем дольше мы хотим в нем задержаться, тем больше преломлений нужно будет произвести. Неужели ты еще не догадался? Сейчас мы находимся внутри корпускулы.
Евгений приподнял руку, чтобы дать себе пару мгновений на приведение мыслей в порядок.
— Проникнуть в корпускулу?! — повторил он недоверчиво. — Все равно что оказаться внутри глаза и перенаправить поток света из головы… куда-то наружу?
— Не совсем так, — сохраняя невозмутимый вид, ответил Ньютон. — Глазами располагают весьма немногочисленные создания, а корпускулы света находятся всюду. Они могут появиться в любой момент времени, в любой точке мирового пространства.
Немного образумившись, Евгений взял себя в руки, ему не хотелось, чтобы Ньютон, и без того пребывавший в каком-то чувственном расстройстве, раздражался по поводу несообразительности своего компаньона. Спорить с ним Евгений не собирался, да и не мог, поскольку ничего толком не понимал. Положив ладонь на самую длинную стрелку, установленную на циферблате, Ньютон молча прогулялся до наконечника с рычагами для ручной настройки. Как выяснилось, на календаре было четыре стрелки, которые крепились на ось четырехсоставной винтовой лестницы.
— При всем уважении, сир, ни один человек не способен создать подобную линзу! На это ушли бы миллиарды лет работы, — вымолвил Евгений, с тревогой осознавая происходящее и совершенно не желая того, чтобы это происходящее с ним дальше происходило.

По лицу Исаака Ньютона пробежала тень снисходительной улыбки.

— Что ж, резонное замечание! По нашим правилам я не должен тебе об этом рассказывать, но Коллегиум, действительно, реквизировал эту линзу времени у наших оппонентов, — уклончиво намекнул магистр.

В голове Евгения роились самые разные подозрения и вопросы, однако он не мог их задать. Он не доверял Ньютону, в то же время был не в состоянии сопротивляться его могучему интеллекту. Ведь он где-то слышал о том, что незримое братство якобы располагает возможностью перемещаться во времени, но никогда не придавал этому значения. И вот теперь, когда магистр ордена показал вселенский хроноскоп, эту демоническую машину времени, которая не имела ничего общего с машиной, ему стало жутко оттого, что некое братство в бессознательном мире могло перемещать пусть даже ничтожно малые количества ментальной энергии из одного времени в другое.

Cartes говорил, ты историк. Это правда?
— Да, сир, — сухо подтвердил Евгений, наблюдая за тем, как Ньютон проверяет на хроноскопе четыре стрелки, установленные на час, день, год, тысячелетие…
— Ну и дела, значит, мы с тобой почти коллеги! — взбодрил его Ньютон, почувствовав, что Евгений вот-вот попросится выйти вон из корпускулы. — Должно быть, тебе, как историку, известны мои работы по библеистике.
— В университете прочел «Замечания на книгу пророка Даниила», — признался Женич. — Еще видел составленный вами чертеж Храма на Сионской горе.
— Ах да, Первый Храм! — подхватил Ньютон. — Можешь себе представить, какой мудростью обладало бы человечество, познай оно истинный замысел сего Строения!
— Полагаю, тогда бы перед людьми открылись все тайны мироздания, — решил ему подыграть Евгений.
— Тайны божественного Творения и Ковчега Завета! Целокупность древнего знания, идущего от самого Адама! — восторгался Ньютон. — Как раз на этом меня и подловил Люцифер. Знаешь, он ведь обещал мне открыть самую главную тайну!

Исаак Ньютон вдруг расхохотался, продолжая говорить сквозь смех с примесью горечи:

— Люцифер обвел меня вокруг пальца, как всех этих почтеннейших ученых! Тем не менее, даже понимая, что их обманули, некоторые продолжают питать надежду на то, что однажды низвергнутый ангел выполнит обещание и приоткроет самую главную тайну именно ему, а не кому-то другому.

Простодушное признание Ньютона немного успокоило Евгения, но не развеяло тягостных дум о наваждениях, коими был охвачен разум мыслителя в земной жизни. Проверив настройку вселенского календаря, магистр вынул из потайного кармана кубический ключ и задумчиво посмотрел на него.

— Что бы ты сделал, Eugenio, если бы знал, что твоими трудами воспользуется самый злейший твой враг? — спросил магистр. — Что должен сделать капитан, если весь корабль с оружием на борту вот-вот попадет в руки вражескому флоту? Сколь бы ни был дорог корабль, его следует затопить, чтобы он не достался неприятелю. Сколь бы ни был важен труд, его следует уничтожить, чтобы враг не сумел им  воспользоваться в своих целях. Ты со мной согласен?
— Совершенно верно, сир, хотя я не представляю, каким будет мир без трудов Ньютона, и никто не представляет, — ответил Евгений, начиная понимать, с какой целью брат I.S. хотел применить линзу времени.
— Речь идет всего об одной тетради с набросками по поводу объединения свойств prima materia с периодами времени библейских пророчеств.
— В наше время никто не верит в алхимию, — улыбнулся ему Евгений. — Да и в пророчества не слишком верят. Даже если в ваших записях содержатся секреты, к ним не будут относиться серьезно, уж поверьте, ваша научная репутация от этого ничуть не пострадает.
— Тем более следует уничтожить эти записи, если к ним не будут относиться серьезно, — возразил Ньютон, прибегая к какой-то парадоксальной аргументации. — Мы можем сделать это прямо сейчас. Могу ли я рассчитывать на твою помощь в этом деле?

От поднявшегося волнения Женич набрал в грудь побольше воздуха, чтобы ответить «да», но не смог ничего ответить — и просто кивнул в знак согласия. Исаак Ньютон погрузил кубический ключ в изящное навершие, которым была увенчана нулевая отметка вселенского календаря, и повернул ключ ровно на четыре оборота против часовой стрелки. Евгений тут же ощутил, как его голова начинает уплывать куда-то в сторону. То же самое происходило с головой Ньютона — она вытянулась вбок, впрочем, как и все его тело. В следующее мгновение Евгений почувствовал, как его собственные ноги оторвались от пола и стали закручиваться в водоворот белого света, вращавшегося над площадкой.

Затем он как будто полностью лишился тела, с невероятным ускорением влился в поток света и стянулся в узкое кольцо, которое превратилось в сингулярную точку. Он не знал, сколько времени потребовалось на то, чтобы переместиться во времени, потому что время здесь было другим, оно всюду пересекалось с обычным временем, но текло параллельно ему. В сингулярном времени любые процессы проистекали с одной и той же мнимой скоростью, и поэтому были неразличимы друг от друга.

Его мозг сжался до планковских размеров, а потом резко раскрылся с обратной стороны линзы, как парашют. Евгений, в самом деле, как будто весь вывернулся наизнанку — в иное пространство-время. Переместиться через линзу времени стоило хотя бы ради того, чтобы испытать это странное состояние, вызывавшее не менее странные образы при попытках его объяснить. Долю мгновения назад или вперед — это как посмотреть — он был всего лишь миниатюрным слайдом, свернутым в корпускулу света, а теперь вдруг развернулся и заполнил своей памятью бесчисленные множества молекулярных связей, спроецированных на трехмерное полотно вселенной, которое оказалось не воображаемой в голове картиной прошлого, а настоящим — самым настоящим настоящим, какое только могло быть! Здесь не было никаких астральных штуковин, зеркальных лабиринтов, дверей, безумных стен, сквозь которые он почти привык проходить. Здесь было очень зябко, сумрачно и по-зимнему уныло. Под ногами хрустела покрытая снегом застывшая трава.

— А здесь холодно! — поделился он своими впечатлениями с Ньютоном. — Не думал, что прошлое будет таким настоящим.
— Не самое лучшее прошлое, — отозвался стоявший рядом магистр. — Но я тоскую по нему время от времени.

Евгений потер замерзший нос.

— А что сделать-то нужно?
— Пройдись! — предложил ему Ньютон. — Сделай несколько шагов!

Евгений прогулялся туда-сюда, ожидающе поглядывая на взбудораженного магистра.

— Великолепно! Ты чувствуешь холод и оставляешь следы! — сир Ньютон показал пальцем на тонкую корку снега, в которой отпечатались неровные шаркающие следы Евгения.

Затем Ньютон сделал три шага, не оставив на земле совершенно никаких отпечатков! Здесь, в более плотной материальной среде, его тело продолжало оставаться астральным. Он не мог производить никаких действий. Вот для чего ему потребовался живой человек — Евгений, память которого позволяла восстановить в линзе времени материальное тело. Ему нужен был даже не человек, а инструмент для совершения манипуляций. Он использовал Евгения как щипцы, которыми берут раскаленный металл, не имея возможности прикоснуться к нему собственными руками.

— Идем, я тебе все покажу, — пригласил магистр, указывая на окутанную морозным туманом улочку с редкими деревцами. — Нам нужно торопиться, пока никого нет.

Они быстро прошагали вдоль домов с высокими каминными трубами, из которых валил едкий дым, и свернули в небольшой сквер. За рядами кустов, припорошенных снегом, стояла усадьба. Ньютон обошел строение сзади и указал на окно, которое, судя по всему, часто открывали, используя не по назначению и выплескивая из него некие растворы. Через окно они проникли в помещение со столами и склянками для химических опытов. Магистр о чем-то вспомнил, остановившись и попросив закрыть окно изнутри, после чего они направились в кабинет, расположенный рядом с лабораторией. В кабинете было тепло и уютно. Окна были задернуты темно-малиновыми занавесками. На кушетке с округлыми подлокотниками лежала бархатная подушка и халат бургундового цвета. Вдоль стен располагались книжные шкафы с аккуратно расставленными книгами, секретер с ящиками, бумагами, чернильницей и письменными принадлежностями…

Тут Евгений обнаружил нечто такое, от чего на пару секунд потерял дар речи. Возле секретера, словно тень, стоял еще один Ньютон — в точно такой же профессорской мантии!

— Все в порядке, — сказал первый Ньютон второму. — Мы тоже из астрала. Пусть Картезий разыщет своего гиперборейца. Коллегиум должен пригласить его на большое собрание, и тогда задача будет решена.

Затем первый Ньютон обратился к Евгению:

— Как видишь, я уже пытался справиться с этой проблемой самостоятельно. Не волнуйся, у тебя все получится, я уже видел это своими собственными глазами, — магистр кивнул на второго Ньютона, появившегося в кабинете, очевидно, еще до того, как Декарт разыскал Евгения в астрале.
— Ты можешь взять эту тетрадь? — спросил второй Ньютон, сверливший нервозным взглядом рукопись, лежавшую на секретере.
Евгений поднял рукопись, а затем оглянулся на первого Ньютона, от которого, собственно, и ожидал дальнейших распоряжений.
— Хорошо! Теперь видишь бумаги на столе? — сказал магистр. — Это мои наброски по оптике, я собирался их тщательно отредактировать. Меня до такой степени заботила вся эта неуместная тяжба с мистером Гуком, что мне до сих пор бывает стыдно за то, что я позволил себе в нее втянуться. Мы должны сжечь эти бумаги вместе с тетрадью.
— Сжечь?

На столе посреди комнаты лежал ворох бумаг, над которыми недавно работал еще один, вполне осязаемый Исаак Ньютон, профессор Тринити-колледжа, покинувший кабинет, казалось, только что.

— Сир, вы серьезно? Разве можно вот так просто взять и изменить прошлое из-за каких-то там неугодных бумаг? Никто же не знает, к чему это приведет!

Евгений не хотел ничего сжигать, он не имел на это никакого права. Он предпочел бы забрать тетрадку с собой и хорошенько ее спрятать. Однако Ньютон был непреклонен:

— Послушай меня, мой мальчик, я прекрасно знаю, к чему это приведет. В моей земной памяти сохранится лишь то, что эта рукопись лежала возле шкафа. Следовательно, она не могла сгореть на столе вместе с бумагами по оптике. Она могла затеряться среди других моих записей. Так я и думал, пока не решил разыскать ее несколько лет спустя. Но рукопись исчезла! Мне кругом мерещились заговорщики, похитившие тетрадь, чтобы обвинить меня в какой-нибудь ереси. Затем я сотни лет искал свою рукопись в астрале, полагая, что она попала в библиотеку Люцифера. В конце концов, так и произойдет, если мы ее не сожжем! Ты меня понимаешь?

Терпение Ньютона было на исходе, он неистово таращился на Евгения старческими глазами, в которых бушевала невыносимая боль, накопившаяся за несколько столетий.

— Ладно, но это не мое решение. Надеюсь, вы понимаете, что записи исчезнут. В материальном мире их никто больше не увидит, — предупредил Евгений, перелистывая страницы, исписанные вдоль и поперек торопливым почерком. — Не понимаю, чего опасного может содержаться в этой тетради. Тут какие-то таблицы интегралов, кажется, это занятная попытка разложить в ряды библейские пророчества. Но если другого выхода нет...

Он захлопнул тетрадь, подходя к столу, на котором горела свеча. Под бдительным присмотром сразу двух Ньютонов, вернее, одного и того же Исаака Ньютона, раздвоившегося во времени, Евгений поднес трактат к пламени свечи, утешая себя тем, что уничтожение злосчастной тетради, возможно, пойдет на пользу и спасет от безумия многих исследователей творчества великого ученого, что вообще все происходящее не имеет никакого отношения к реальности.

Пламя поедало рукопись неохотно. Глаза одного Ньютона заволокло слезами от нахлынувших воспоминаний, а на лице другого проступило долгожданное спокойствие. Получается, что брат I.S. уже второй раз наблюдал за тем, как обращается в пепел его трактат, и нисколько не сомневался в том, что поступает правильно. Когда тетрадь как следует разгорелась, Евгений осторожно положил ее рядом с бумагами. Теперь на столе заполыхал настоящий костер! Магистр Розы-Креста приказал немедленно раздвинуть шторы, чтобы огонь в кабинете стал заметен с улицы, — и вскоре за окном бойко зазвонил пожарный колокол. Дождавшись этого момента, оба Ньютона подняли вверх демонические ключи от хроноскопа. Грани кубических ключей быстро закрутились, многократно провалившись внутрь, а затем втянулись в микрокосмическую точку, увлекая за собой три световые волны, покидавшие пылающий кабинет.

 

***

Евгений вновь шел за Ньютоном по переходам астрального Лабиринта. Было немного обидно, что магистр перестал его замечать, нисколько не заботясь о том, что ночной гость может свернуть не туда и затеряться в бесконечных осколках псевдореальности. Впрочем, Евгений думал вовсе не об этом. Ему вспоминались какие-то намеки или, может, слухи о том, что Ньютон пережил помутнение рассудка. Но что это было за помутнение, в чем оно выражалось и какие области памяти затронуло? До этого, похоже, никому и дела не было! А ведь если память имела волновую природу, помутнение рассудка могло быть вызвано именно вмешательством астрального сознания Ньютона в события прошлого. Подобно тому, как в опытах по дифракции света одна волна, проходящая одновременно сквозь две точки в преграде, начинает перекрывать сама себя, порождая темные пятна там, где все ожидают увидеть сплошной свет. Только в качестве преграды в данном случае выступал пласт времени, через который хроноскопическая линза перенесла сознание Ньютона.

— Никто не должен знать, что произошло, даже Картезий, — сообщил сир Ньютон тоном, не допускающим возражений. — Придет время, я сам ему все расскажу. Полагаю, тебе не нужно объяснять, что могущество ордена зиждется на соблюдении тайн братства?
— Конечно, сир, тайна всегда должна оставаться тайной, даже если она тебе откроется! — эти слова, произнесенные когда-то Рэне Декартом, вырвались у Женича сами собой, хотя в действительности он не видел смысла скрывать от Декарта свое корпускулярно-волновое путешествие в хроноскопе.

Вскоре кристаллический коридор вывел их к высокогорному водопаду, по склонам которого струились гирлянды непролазных джунглей, как на затерянном плато Рорайма. В небе над облаками восходила амоннитовая луна, создавая над водой поистине мистический мираж — радужный мост из капель, парящих в воздухе. Не обращая никакого внимания на эту диковинную красоту, Исаак Ньютон стал быстро взбираться по лунной радуге вверх, иногда полностью пропадая в клубах тумана. На другой стороне радужного моста, виднелась вершина скалы. Но было что-то не так в этой скале! Она как будто не принадлежала астральному миру. Как инородный пузырек, возникший по игре случая в мерцающих прожилках янтаря, она ни к чему не крепилась, а просто висела над бездной, медленно вальсируя с другими ближайшими вершинами в веретене нежно-азуровых облаков.

— Вот и оплот братства! Ты ведь уже бывал в Porta lumen coeli? — спросил Ньютон.

В дымке облаков показались очертания башен и крепостных стен, чарующая притягательность которых была обманчива и не сулила ничего хорошего тем, кто здесь оказывался.

— Да уж, это было незабываемо, — вымолвил Евгений, припоминая проходившую в крепости розенкрейцерскую мистерию с его участием. — В прошлый раз, чтобы сюда попасть, нам с Декартом пришлось долго подниматься по огромной лестнице. Неужели нельзя было сразу воспользоваться этим мостом?
— Крепость небесного света не связана с коридорами Лабиринта, — объяснил магистр. — Она движется сквозь астрал, изредка вступая с ним во взаимодействие через оптические переходы на своей орбите. Они крайне нестабильны и открываются в разных местах, что, собственно, и делает эту крепость такой неприступной.
— И она уцелеет, даже если экзархи Тьмы разрушат Мистериум, даже если исчезнет земной мир?
— Да, это очень древние горы. Достаточно древние, чтобы появиться раньше звездного неба и пережить одну или несколько вселенских катастроф, — заявил Ньютон. — Брамины юга верят, что здесь обитал тат-пуруша, некое предначальное существо, самопроизвольно возникшее из акаши, то есть из самой prima materia. Он медитировал в изначальных мирозданиях для выявления наилучшим образом сбалансированных параметров будущего творения. Это было до возникновения материального мира, до сотворения светоносных ангелов и задолго до Адама. По их мнению, предначальное существо по сей день обитает в этих горах. Но на самом деле все пещеры и ущелья неоднократно осматривались, и никаких мифических существ здесь обнаружено не было. Развалины святилища, на которых построена крепость, — единственное подтверждение тому, что эти горы были некогда обитаемы.

Исаак Ньютон говорил о браминах с подчеркнутой отстраненностью, чтобы Евгений не подумал, будто он склонен их поддерживать. Однако когда речь зашла о prima materia, магистр не смог сдержать своего восхищенного порыва. Он был по-прежнему поглощен поисками универсального знания. В нем, в этом сухощавом старце, было нечто такое, чего давно лишилась «зрелая наука» и «зрелая философия». От него исходила героическая решительность, отличавшая его от всех «настоящих ученых», выдающих порции более или менее приблизительных формул за научную истину.

Поставив под сомнение всякую веру, они так настойчиво призывали верить им и выделять еще больше средств на их подчас совершенно безнадежные, сугубо меркантильные прожекты, что как бы ни хотелось надеяться на порядочность их намерений, доверия к ним становилось все меньше. Серьезно, как можно верить, что основу науки составляют проверенные факты, если никто не мог экспериментально проверить, ну, хотя бы бесконечность последовательности числа π. Дельцы науки, которых все сложнее было демаркировать от деятелей науки, безотказно служили Люциферу, и ему даже не нужно было их соблазнять. Магистр Розы-Креста, тамплиер и алхимик Исаак Ньютон был не таким. Его можно было заподозрить в чем угодно — в изменении хода времен, в тайном сговоре с Люцифером, но только не в отсутствии веры и не в мелочном человеческом прагматизме. Ибо нет и не могло быть большей подлости по отношению к истине, чем обыкновеннейшая человеческая мелочность.

За этими размышлениями Евгений и не заметил, как они с магистром вышли по горной тропе к перекидному мосту, где их ожидал трехметровый рыцарь-гигант, закованный в латы. Быстро сказав стражу пароль, что-то вроде библейского «Claves Regni Caelorum» — «Ключи Царства Небесного», сир Ньютон пригласил Евгения первым войти во врата между крепостными башнями — внутри крепости не произошло никаких видимых изменений. Те же замшелые от времени статуи и готические аркады. Во внутреннем дворике среди лабиринтов, выложенных из камней, их встретили те же спящие деревья, на которых не было листьев и которые все так же раскачивали своими большими белыми ветвями при полном отсутствии ветра.

Евгений почему-то был рад увидеть их снова. Ему вдруг подумалось, что эти деревья могли оказаться реликтовым видом, занесенным сюда из какой-нибудь исчезнувшей вселенной. Сир Ньютон остановился возле самого большого дерева по левую руку от небольшой романской часовни. Из храма, на карнизе которого смиренно стояли скульптуры семи ангелов, вышел секретарь незримого братства Мишель Нострадамус. Следом за ним показался Ренэ Декарт, затем вышли Иоганн Валентин Андреэ, Галилео Галилей и доктор Парацельс.

— Наш гиперборейский гость с успехом прошел испытание. Мишель, если вы готовы, можете приступать к выполнению задания R.C., — распорядился магистр Ньютон, обратившись к Нострадамусу.
— Кого отправить сопровождающим? — спросил Нострадамус у магистра Розы-Креста.
— Позвольте мне, — вызвался Декарт, громыхая шпорами на ботфортах.
— Другие желающие есть? — Ньютон обвел взглядом остальных незримых, не дождавшись от них ответа. — В таком случае Cartes отправится вместе с Eugenio, да поможет им Всемогущий Господь!
— Женэ, — Декарт положил руку на плечо Евгения, с подозрением поглядывая на Ньютона. — Незримый Коллегиум кое-что ищет в Лабиринте — кое-что очень важное. Ты ведь уже знаешь, что существуют разные переходы и разные двери, некоторые из них находятся под запретом. Мы стараемся их избегать, и все же иногда нам приходится нарушать наши собственные правила.

Из сказанного было ясно, что их с Декартом отправляют на какое-то задание. И оно, видимо, было настолько секретным, что Ренэ не мог о нем ничего рассказать либо, что было более вероятно, он не хотел о нем говорить в присутствии магистра. Оставив Ньютона во внутреннем дворике Porta lumen coeli, Декарт повел Евгения в часовню. Все остальные незримые, включая Нострадамуса, отправились следом за ними.

— Церковь святого Иоанна, — продолжил Декарт под сводами трехнефной романской базилики. — Здесь мы храним святыни братства и редкие артефакты, о подлинном значении которых мало кому известно. Один из них появился у нас благодаря Люциферу и сновидению, в котором мы с тобой впервые встретились.
— «Le melon phénoménal»? Та самая «дыня», которая оказалась отрывком из Апокалипсиса? — спросил Евгений с надеждой на то, что Декарт, наконец, объяснит, что здесь происходит.

Но вместо объяснений Ренэ открыл потайную дверь за алтарем и спустился в церковную крипту. За ним спустились незримые братья и Евгений. Там, в подземелье, они проникли в комнату с покрытыми паутиной и пылью книжными шкафами. Посреди комнаты возвышался древний восьмигранный камень, вытесанный из цельной скалы в незапамятные времена, о которых не сохранилось никаких свидетельств, не считая невразумительных рассказов браминов о некоем «предначальном существе».

— Ты хотел знать, для чего Люциферу нужен этот манускрипт? — вздохнул Декарт, вынув из закованного в цепи ящика кусок обгоревшего пергамена и положив его на восьмигранный подиум. — Дело в том, Женэ, что этот свиток открывает путь туда, откуда сумел выбраться заключенный Люцифер. Он открывает путь в Инферно…
— Куда-куда? — ужаснулся Евгений, почувствовав, как на лбу у него выступает испарина.
— Ты не ослышался, мы должны спуститься в Инферно, на самый нижний астральный уровень, — повторил Картезий. — В местопребывание грешных душ и демонических созданий. Едва ли в астрале найдется место более устрашающее и опасное.
— То есть Коллегиум решил отправить меня в самое пекло Ада?! Ну, уж нет! — возмущению Евгения не было предела. — Спасибо, конечно, но мы так не договаривались!
— Твое негодование можно понять, — вступил в разговор Мишель Нострадамус. — Каждый из нас предпочел бы никогда не спускаться на нижние уровни. Однако именно там, по нашим сведениям, спрятано серебро всепрощения, которое Люцифер стремится заполучить любой ценой. И наш долг, долг незримого братства, этого не допустить.
— Понятия не имею, что вы ищите, но вы обратились не по адресу. Знаете что, в мире полно сумасшедших, которые бы с радостью отправились на экскурсию в Ад. Вам просто нужен кто-то другой!
— Не так легко установить связь с воплощенной душой, — постарался переубедить его Иоганн Валентин Андреэ. — Разум может вернуться в тело в любой момент времени, но если это произойдет в Инферно, часть души останется там навсегда. Как бы это сказать, там действует чрезвычайно сильное притяжение, особенно для душ, память которых отягощена преступлениями и грехами.

Евгений прищурился, подбирая более понятную для себя аналогию:

— Это как черная дыра, из которой не может вырваться свет?
— Да, это как ловушка, — подтвердил Нострадамус. — Свет души не может выбраться оттуда самостоятельно.
— И вы хотите, чтобы я отправился туда, рискуя потерять часть своей души ради какой-то горстки серебра? — усмехнулся Евгений, поражаясь, с какой непринужденностью Нострадамус и брат Ioh обо всем этом рассказывают.
— Риск будет минимальным, — тут же добавил Андреэ. — У тебя есть опыт взаимодействия с братством, который нас полностью устраивает. Коллегиум тебе доверяет, и это, пожалуй, самое главное, поскольку речь идет о реликвии необычайной важности, в существование которой до недавнего времени мало кто верил. Конечно, брат I.S. давно уведомлял Незримый Коллегиум, что тамплиеры занимаются поисками серебра всепрощения, но…
— Репутация магистра и его методы не вызывают всеобщего одобрения, — проворчал доктор Парацельс. — Хотя, должен признать, его связи с тамплиерами бывают весьма полезными.
— Так вот… — продолжил свою мысль Иоганн Валентин Андреэ. — Считается, что во время пребывания Господа нашего Иисуса Христа в Иерусалиме, Его рука коснулась серебряника, принесенного в Храм на Пасху и оказавшегося среди тридцати монет, принятых Иудой от фарисеев в качестве платы за предательство. Цепь роковых событий наделила тот серебряник исключительным свойством. Если это правда, и реликвия дарует искупление самых страшных и непростительных грехов, никто не должен ею воспользоваться, и уже тем более Люцифер!

После короткой паузы Евгений почесал затылок и посмотрел на Декарта:

— Получается, что выбора у нас нет?
— Выбор есть всегда. Ты можешь отказаться от поручения R.C., — ответил Ренэ. — Тогда мы будем искать другого подходящего кандидата, потому что поднять серебро всепрощения сумеет только душа, имеющая связь с материальным телом. Именно поэтому Люцифер пытался приблизить меня, когда я был моложе, лет на четыреста кряду.
— Если разобраться, — сказал Евгений, прикидывая, стоит или нет ввязываться в очередную розенкрейцерскую авантюру, — серебро всепрощения неплохо спрятано! Живых людей в Ад не пускают, следовательно, никто им не сможет воспользоваться. Серебряник может пролежать там тысячи лет. С другой стороны, туда спускался Данте Алигьери, а до него Орфей… И ничего, кажется, оба вернулись! Следовательно, и Люцифер в состоянии отправить туда своего человека, если, конечно, мы не помешаем. 
— Мы должны опередить его, — кивнув головой, добавил Галилео Галилей. — Но Врата Ада надежно охраняются, для выполнения задания никто не должен увидеть вас проходящими через них. Брат Алессандро рассказывал мне кое-что об Инферно. Он дал несколько советов, которые могут вам пригодиться…

Далее Галилео провел инструктаж о том, какие места в Инферно представляют наибольшую опасность, как следует избегать караульные посты, что говорить в случае, если их обнаружат и запустят процедуру дознания. В основном он обращался к Декарту, так что Евгений не слишком вникал в детали. Он усвоил лишь то, что от него почти ничего не зависит — он дожжен был неукоснительно соблюдать указания Декарта и не допускать никакой самодеятельности. Затем, после наставлений Галилео, Иоганн Валентин Андреэ попросил незримых братьев оставить помещение. Из комнаты спешно удалились все, кроме Андреэ, Евгения и Ренэ Декарта, державшего в руке клочок пергамена.

— Берегите манускрипт, без него вам не будет пути назад. Итак, с Божией помощью приступим!

После этих слов брат Ioh осенил себя крестным знамением, Ренэ и Евгений последовали его примеру. Плотно закрыв глаза, Иоганн Валентин Андреэ стал медленно читать молитву на греческом языке, чтобы Декарт мог за ним повторять. При этом Ренэ сосредоточенно всматривался в обгоревший свиток. Буквы на пергамене были греческими, и Евгений догадался, что Андреэ читает не молитву, а едва различимый отрывок Откровения, записанный на свитке: «И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли...».

По мере чтения Евгений заметил, что буквицы на пергамене сделались кроваво-красными. Затем ему показалось, что сам манускрипт озарился изнутри ярким светом, но это был какой-то мрачный свет, выходивший за рамки диапазона привычного видимого света. И вот одна обгоревшая точка на свитке испустила красный луч — и стала расширяться. Оторвать взгляд от этого расширения было невозможно! Внутри разраставшейся в манускрипте дыры пламенел огонь, взметались столбы серных облаков, текли реки раскаленной лавы. Черные скалы бесконечно спускались все ниже и ниже, так что Евгений перестал различать край свитка. Пламенеющая дыра объяла и поглотила собой все окружающее пространство! Оглянувшись на Декарта, Евгений увидал его рядом с собой, но теперь они находились не в подземелье небесной крепости. Теперь они стояли на обрыве чудовищной бездны.

В мареве струящейся плазмы очертания каменистых уступов, контуры шляпы, перчатки и шпага Декарта — все предметы вокруг расплывались перед глазами. Заглянув за край пропасти, Евгений обнаружил, что отвесная скала была покрыта густым кустарником из ветвящихся в разные стороны окровавленных рук. И руки эти, они поедали друг друга, щелкая зубастыми челюстями, торчавшими из ладоней! Они поедали друг друга, становясь еще ужаснее и длиннее. Одна рука вырастала из другой, с хрустом съедала несколько рук, а затем набрасывалась на руку, из которой сама только что выросла. Почувствовав, что на скале кто-то стоит, огромная зубастая рука с варикозными прожилками на запястье бросилась вверх. Она выползла на уступ и стала его ощупывать.

— Встань за мою спину, и ни к чему не прикасайся, — скомандовал Декарт, выдвигая шпагу из ножен на случай нападения зубастой руки.

Евгений так и поступил, но за спиной Декарта по неосторожности наступил на кость, торчавшую из земли. На хруст сломанной кости приподняли головы трое копошившихся неподалеку чертей. Один из них был с головой кабана, другой — с головой адского петуха, и очень походил на дьявольское отродье с гравюры Альдегревера «Притча о богаче и Лазаре», а третий был в шипастом ошейнике и с головой гиены.

— Декарт! — позвал Евгений Ренэ, — кажется, у нас возникла еще одна проблема.
— Вот дьявол! — выругался Декарт, озираясь то на зубастую руку, то на троих чертей.

Приблизившись к Декарту, демонический петух прогоготал что-то на адской латыни, перевернутой шиворот-навыворот, тыкая куриной лапой на засыпанную костьми землю.

— Нет, мы никого не видели, — громко ответил Декарт, шепнув Евгению на ушко. — Они кого-то ищут.
— Если они ничего не знают про беглеца, почему бы нам не отведать их крови? — облизываясь, предложила женоподобная гиена. — Они выглядят аппетитно, такие свеженькие!

Демон-петух одернул гиену за ошейник, сжав в кулаке рукоять устрашающей вериги. Гиена при виде цепей зашипела, но покорно отползла в сторону. Петух гортанным голосом проговорил:

— Никакой еды, пока не найдем пропажу!
— Грешника могли сожрать эти двое, — подтыкая воздух клыками, прохрипел демон-кабан. — А может, его схватила рука жадности? На этом месте следы беглеца теряются.

Взъерошив гребень, демонический петух ударил веригами зубастую руку, которая содрогнулась от боли и скрылась обратно в ущелье. Затем петух истошно заорал на своих подчиненных:

— Иска-ать! Какой толк от ваших домыслов?

Принюхиваясь к земле в поисках следов беглеца, черти двинулись дальше.

 — Ты их видел? Нам крышка, — прошептал Женич, испуганно заглядывая в глаза Ренэ.
— Не стану спорить, — ответил тот, — из всех переделок, в которых я побывал, а я побывал в самых разных переделках, эта самая безрассудная.

Декарт задрал голову, придерживая шляпу одной рукой.

— Взгляни на эти башни, Женэ, они выложены не из камней. Мой Бог — это же тела и головы нечистых душ!

Над пропастью хаотично громоздились архитектурные сооружения, выполненные в превратном искажении высокой готики и сахельского стиля Тимбукту, слепленные из полумертвых тел и покрытые искореженными в мучительных гримасах лицами. Кое-где из окон темниц вырывалось пламя и звучали душераздирающие вопли.

— Походит на многоэтажные камеры пыток, — мрачно прокомментировал Евгений.
— Помогите! Заклинаю вас именем Христа, — раздался поблизости сдавленный голос.

Наклонившись над пропастью, Ренэ протянул руку человеку, который висел на краю обрыва. По-видимому, как раз его и разыскивали демоны. Выбравшись наверх, незнакомец тут же упал на колени и стал слезно умолять Декарта:

— Мой господин, прошу вас, возьмите меня с собой, я буду вам служить, только не сдавайте меня надзирателям!
— Мы не можем взять тебя с собой, — грустно произнес Ренэ. — Грехами своей земной жизни ты сам обрек себя на страдания.
— Но я еще не умер, я живой! — беглец обхватил обеими руками ботфорты Декарта, целуя их и не отпуская от себя. — Поймите же, я попал сюда случайно, я не должен здесь находиться! Мой земной путь еще не окончен.
— Постой-ка! Нет, этого не может быть, — не поверил Евгений, взглянув на грешника.
— Чего не может быть? — не понял Ренэ Декарт.
— Кажется, я его знаю, — с сомнением в голосе произнес Женич. — Тебя лечит доктор Николай Андреевич… как его там!?
— Да-да, меня лечит доктор Решетников! — весь просияв от радости, беглец подполз на коленях к Евгению. — Это он вас послал, да? О, ангелы Божии! Я же ему говорил, что я не сумасшедший. Теперь он мне точно поверит, да-да! Он обещал вытащить меня отсюда!

От удивления Евгений открыл рот, припоминая сквозь сон подробности того инцидента на улице, когда к нему подошел этот самый человек, сбежавший из лечебницы и страдающий психическим расстройством. На визитке врача, приехавшего за своим сбежавшим пациентом, действительно, стояла фамилия «Решетников».

— Ты меня помнишь? Я Евгений, мы с тобой разговаривали вчера возле памятника Георгию Константиновичу Жукову... Георгий Победоносец на коне! Ну как, вспомнил?
— Евгений, Евгений… — сумасшедший стал бить себя кулаками по голове, раскачиваясь на коленях. — Не помню! Ничего не помню!
— Ладно, успокойся, — Женич приподнял беднягу с колен. — Кстати, как тебя зовут? Просто объясни, как ты сюда попал?
— Игнат, меня зовут Игнатий Татаринов, в честь моего деда. После контузии на фронте он тоже видел ангелов, и я их видел. Никто не видит ангелов, а я их видел… — как бы по секрету сообщил им сумасшедший. — Они были всюду! Они приходили ко мне, такие красивые. А потом…
— Что было потом?
— Нет, этого я не могу вам сказать, — всхлипывая, он зажал рот рукой, словно провинившийся ребенок.
— Ринат, ты помнишь, что говорил Иван Валентинович? Воплощенная душа может раздвоиться, если попадет в Инферно, — обратился Евгений к Ренэ Декарту, который искренне не понимал всю эту  бессмыслицу.
— Иван Валентинович? — ошарашено уставился Ренэ на Евгения.
— Да, Иван Валентинович Андреев, — пояснил Евгений, решив на всякий случай не называть настоящие имена незримых братьев в присутствии Игната, ведь задание R.C.F. было все-таки секретным.
— Ах да, Иван Валентинович! — сообразил Ренэ.
— Мне кажется, с этим несчастным произошло именно такое раздвоение личности. Я видел его в телесном мире, он сбежал из лечебницы для душевнобольных. Каким-то образом он оказался в Инферно еще при жизни. Кто-то отправил его сюда, понимаешь?
— Ты что, хочешь взять его с собой? — Ренэ Декарт окинул Игнатия презрительным взглядом. — Думаешь, он нам поможет? Парень не в своем уме, это же очевидно!
— Я могу вам помочь, я вам все расскажу. Смотрите, у меня есть карта… — проговорил бедняга, размотав на шее лохмотья, которые использовал вместо шарфа, и раздвинув ворот холщевой рубахи, изношенной до дыр.

На костлявой груди сумасшедшего виднелись мистические татуировки, некие слова, записанные зеркально, и знаки, напоминающие математические формулы.

— Перевернутая пентаграмма! — усмехнулся Декарт при виде геометрической фигуры на груди сумасшедшего. — Мы только зря теряем время с этим еретиком и дьяволопоклонником.

Ренэ Декарт резко развернулся прочь и стал продвигаться по краю пропасти, держа шпагу на изготове. Евгений последовал за ним. Он не мог ослушаться Декарта, хотя понимал, что на груди Игната была изображена не перевернутая пентаграмма, а сложная фигура из треугольных граней.

— Мой господин, это же икосаэдр! Ад имеет форму икосаэдра, я все понял! — опять взмолился Игнатий, не отставая от них. — Меня отправили в Ад для сбора информации... Скоро вы сами поймете. Топология пространства, все дело в ней! Данте описывал Ад как гигантскую воронку.
— Нам об этом известно, — оглянулся на него Декарт. — Не слишком много информации тебе удалось собрать.
— Но Алигьери не сравнивал свои видения с арабскими источниками. В Коране сказано, что Ад охраняют девятнадцать ангелов. Они стерегут девятнадцать врат над бездной. В Древнем Китае верили, что Ад состоит из восемнадцати чертогов и судилища. А теперь взгляните на икосаэдр, он собирается из двадцати неправильных тетраэдров. Что это значит? — спросил сам себя Игнатий и сам себе дал ответ. — Это значит, что воронка Данте находилась внутри одного такого тетраэдра.
— Ты сказал, что адских врат девятнадцать, а икосаэдр собирается из двадцати тетраэдров. Где же еще одни врата? — спросил Декарт, продолжая спускаться по каменному уступу.
— Их нет! Вместо них находится пустота, уходящая в бесконечную тьму. Здесь все неправильно,  это сводит с ума! Вы не должны терять контроль над сознанием.
— Что ж, любопытная теория, я смотрю, ты над ней долго думал, — сделав несколько шагов, Декарт оступился на узкой тропе, чуть не сорвавшись в пропасть. — Стойте! Дальше идти нельзя!

Прижавшись к стене, на которой корчились грязные от копоти лица грешников, Ренэ Декарт убрал шпагу и высунул из-за пояса демонический рог с Микстурой Драконис.

— Придется использовать это, — он откупорил пробку рога, понюхав бурлящую жидкость. — Пахнет отвратительно, запах как в нечищеной конюшне. Делаем ровно по одному глотку! Игнатий, это касается и тебя тоже — только один глоток!

Евгений надеялся, что до этого не дойдет, но перемещаться в Аду пешим ходом, без дьявольской микстуры брата Алессандро, было куда опасней. Он принял рог из рук Декарта и, зажмурившись, сделал глоток, передав рог Игнату. Зелье было вязкое и обжигающее, как смола ядовитого дерева, смешенная с густой кровью и ликером. Оно быстро растекалось по телу, вызывая сокращение продольных мышц на спине, печах и груди. Затем у него на спине раздвинулись лопатки, из-под которых наружу выпряглись два темно-фиолетовых крыла, разорвавших острыми краями заднюю часть одежды. Теперь на высоком уступе стояли три существа, почти ничем не отличавшиеся от прочих демонических созданий. Расправив кошмарные кожистые крылья, они оттолкнулись от камней и зависли в затяжном полете над бездной.

Они кружили над огненными облаками, разглядывая кишащие внизу полчища инфернальных тварей. Подобно трем крохотным мушкам, они пролетали мимо липких кровавых паутин. Они видели великие вулканы и горы, растущие вершинами вниз, словно сталактиты. За эти перевернутые вершины цеплялись насекомоподобные демоны. А потом они долго парили над хвостатой кометой, обозревая ее изрезанный каньонами ландшафт и тянущиеся заостренные хребты, с ужасом осознавая, что это была совсем даже не комета и не астероид, а гигантский дракон, проплывавший в просторах подземного мира как древнеегипетский змей Апофис.

От этих чудовищных зрелищ в жилах стыла кровь, гормоны страха сковывали сознание. Полет на демонических крыльях в пламенеющих облаках Ада доставлял удовольствие разве только Игнатию. Он сверкал глазами, увлеченно рассказывая о том, что Данте Алигьери, придавший своим инфернальным видениям законченную поэтическую форму, так и не сумел передать всего ужасающего величия Ада. В этом безудержном полете Игнатий и впрямь производил впечатление одержимого человека. Он кричал что-то про ангела, явившегося ему во сне и заманившего его в Ад, посулив в качестве награды сделать ангелом самого Игнатия. Выслушивать весь этот бред было, порой, невыносимо, однако постепенно из несвязанных слов сумасшедшего стали вырисовываться подлинные причины его умопомешательства.

— А вы помните, помните эту балладу Гумилева? О, да! По мне так это лучшая вещь всего Серебряного века, — вне себя от радости ликовал Игнатий, выкрикивая по памяти четверостишия из упомянутого им стихотворения Николая Гумилева:

 

Пять коней подарил мне мой друг Люцифер
И одно золотое с рубином кольцо,
Чтобы мог я спускаться в глубины пещер
И увидел небес молодое лицо.
Много звездных ночей, много огненных дней
Я скитался, не зная скитанью конца,
Я смеялся порывам могучих коней
И игре моего золотого кольца.
Там, на высях сознанья — безумье и снег,
Но коней я ударил свистящим бичом,
Я на выси сознанья направил их бег
И увидел там деву с печальным лицом.
В тихом голосе слышались звоны струны,
В странном взоре сливался с ответом вопрос,
И я отдал кольцо этой деве луны
За неверный оттенок разбросанных кос.
И, смеясь надо мной, презирая меня,
Люцифер распахнул мне ворота во тьму,
Люцифер подарил мне шестого коня —
И Отчаянье было названье ему.

 

— Люцифер? — спросил у него Евгений. — Так это он заманил тебя в Инферно?

Ничего не ответив, Игнатий, наконец-то, притих. После радостного возбуждения он стал таким спокойным и кротким, что это выглядело крайне неестественно и подозрительно. Евгений с Декартом переглянулись, подумав об одном и том же. Если Люцифер отправил Игнатия в Ад, дальнейшие поиски серебра всепрощения могли оказаться бессмысленными.

Они летели над пылающими просторами, ни о чем больше не разговаривая. Где-то там, внизу, среди огненных рек, разносилось эхо стенающих душ, изредка прерываемое шелестом крыл, хлопающих за плечами путников. Демонических созданий и проклятых душ было так много, что Евгений не мог различить с высоты полета девять кругов Ада, о которых повествовал Алигьери. Только поэтический гений Вергилия и Данте мог разложить зло по полочкам, но Евгений не обладал таким талантом. Он не видел в бушующем море страданий никакого подразделения грехов. Всякая скверна в душе человеческой имела одну и ту же греховную природу и питалась одним и тем же корнем мирового зла. Где было одно зло, там однажды возникало и другое. Где была алчность, там была и жестокость, где была жестокость, там была и корысть, где была корысть, там был и обман.

Сама идея существования в Аду иерархии грехов и соответствующего справедливого воздаяния была слишком человеческой и абсурдной. Демоны Ада не занимались правозащитной деятельностью, им не нужно было лицемерить, взывая к человеческой морали и чувству сострадания, чтобы смягчить преступнику наказание. Здесь никто не взвешивал с аптекарской точностью злодеяния грешников, и поэтому из всех возможных страданий инфернальные муки были самыми несоразмерными по своей жестокости, и одно лицезрение их могло бы свести с ума кого угодно.

— Мы приближаемся к Джудекке, где терзается, не ведая покоя, душа предателя божественной любви, Иуды, — оповестил Ренэ Декарт, снижаясь над обширным подземным озером и придерживая шляпу, которую пару раз чуть не сдуло во время полета. — Ни одна душа не была так близка Люциферу и не вызывала у него большей ярости, чем душа Иуды!
— Да, но Люцифер давно покинул Инферно, по моим подсчетам, еще в эпоху Просвещения, — отозвался Игнатий. — Если хотите, я могу показать, где теперь обитает тень Иуды, это недалеко отсюда.

Игнат чуть накренился и навострил крылья к пустынной долине близ озера Коцит, над которой пролетал белый снег. Лишь ступив ногой на твердую поверхность, Евгений поймал на ладонь несколько хлопьев, определив по ним, что вместо снега на дно Ада нескончаемо падал унылый пепел сгоревших тел. Путники поднялись на гребень из золы кремированных грешников и увидали возле адского дерева истерзанного прокаженного, зашивавшего себе губы колючками терновника. Его пустые глазницы что-то искали во тьме. Ему как будто хотелось взглянуть на свет хотя бы одной крохотной звезды, но вверху простирались лишь огни страшной впадины с кружившими без конца мрачными бесами.

— Весьма прискорбное зрелище, — вздохнул Ренэ, подходя ближе к Иуде.
— Нет, не прикасайтесь к нему! — вздрогнул Игнат. — Его проклятье считается заразным.
— Он что, совсем ничего не говорит? — Декарт разочарованно развел руками при виде колючек, торчавших из губ Иуды.
— А вы хотели у него что-то узнать, что-то связанное с Люцифером? — прищурился Игнатий.  

Приподняв бровь, Ренэ Декарт решил рассказать про серебро всепрощения в надежде прояснить ситуацию. Но вдруг, заметив кого-то неподалеку, быстро откупорил рог с Микстурой Драконис и сделал глоток, после чего лицо Декарта облезло и покрылось отвратительной толстой коркой. Он хотел передать рог Евгению, но не успел.

— Так-так… Давненько у нас не было гостей!

За спиной Евгения раздался сухой голос, от которого на затылке волосы встали дыбом. Повернув голову, он обнаружил позади молоденького парня с красивым лицом. Он стоял в офицерской форме, и невозможно было представить, чтобы он оказался демоном Ада. Тем не менее, когда парень развернулся, чтобы осмотреть путников, Евгений обнаружил, что второй половины лица у офицера-особиста не было — она полностью отсутствовала, так что вместо нее был виден только окровавленный мозг. Рядом с ним стояли еще четверо: изуродованный взрывом матрос в бескозырке, буденовец с обмороженным лицом без носа, черный гусар смерти с шашкой наголо да еще корниловец с мертвой головой на шевроне — оба объятые пламенем, которое не переставало гореть.

— Достопримечательности осматриваем? — поинтересовался молоденький офицер, прикуривая половиной рта сигарку, скрученную из тонкой нежнейшей кожи юных грешниц-курильщиц. — Говорят, этот прокаженный еврей когда-то целовал Христа.
— Бедняга, не успел себе девушку завести, — широко лыбясь во весь рот, подтрунивал матрос-атеист, даже на самом дне Ада не веривший ни в бога, ни в дьявола.
— Мы разыскиваем одного беглеца, — трескучим демоническим голосом произнес Декарт. — Остальное вам знать не обязательно.
— Видали мы таких чертей! — сплюнул черный гусар в сторону.
— Проклятые жидомасоны… — с ненавистью проскрежетал сквозь зубы корниловец.
— Эти двое выглядят как живые души, особенно этот! Ишь, как испугался, — офицер-особист уставился на Евгения вырванным глазом, который приподнялся на тоненькой ниточке нервов, словно кобра.
— Ну что, товарищи-троцкисты, сами во всем сознаваться будете или как? — оживился безносый буденовец, скидывая с плеча трехлинейную винтовку со штыком.
— А может, ну их в пекло? Да и дело с концом! — не раздумывая, предложил матрос.
— Разговорчики! — прикрикнул офицер. — Прокаженный не просто так сюда посажен! Ясно? По особому предписанию мы должны их сопроводить в Пандемониум.
— Ты что, командир!? — вырвалось у матроса. — А ежели что не так пойдет? С тебя же первого шкуру сдерут!
— Сдерут — так сдерут. Знаешь, что бывает за невыполнение приказов Верховного?

Прикусив язык, матрос тут же сменил тон, с каким-то почтением предложив пройти с ними для устранения всех возникших недоразумений. Ренэ Декарт припугнул стражей, что скоро они пожалеют о своем вмешательстве в «расследование побега», но все-таки был вынужден им подчиниться. Вокруг пятерки дозорных и трех путников вспыхнули прозрачные сферы. Приподнявшись над барханами из кремированных тел, пламенные сферы помчались по пустынной долине, населенной зубастыми адскими червями, бороздившими залежи золы в поисках пищи.

На самом краю пустоши их взорам открылся пещерный дворец. Две величественных зазубренных скалы возвышались над входом в демоническую обитель, а между скал тянулась лестница из окаменевших от ужаса тел. Нефилимы с опаленными крыльями сидели на карнизах и вратах Пандемониума, разглядывая немигающими красными глазами горстку посетителей, посмевших нарушить их сладкую дрему после очередного кровавого пиршества. Пламенные сферы растворились, как только путники переступили порог подземного зала, огромнейшие своды которого подпирали колонны, то и дело испускавшие языки огня. В тенистых промежутках между колоннами виднелись восемнадцать порталов, обвитых цепями с орудиями пыток, увенчанных дьявольскими рогами. Судя по всему, эти порталы связывали Пандемониум с другими инфернальными измерениями.

— Скорее падайте ниц, это же Владыка бездны… — прошептал Игнатий, опускаясь на колени и вытягивая руки вперед.

Посреди зала на троне восседал демон Ада, из пасти которого валил густой дым. Его охраняли сторукие великаны с серпами, древние боги-асуры, восставшие против законов праведности, презревшие свет небес семиголовые змеи-наги, проклявшие самих себя осквернители жизни ракшасы, не ведающие ни любви, ни жалости, ни сострадания.

— Какая дерзость! — прошипела змееголовая нага. — Вы не поклонились Владыке бездны!
— В былые времена здесь поклонялись Люциферу, падшему ангелу света, — громко ответил ей Ренэ. — Откуда нам знать, кого вы сейчас величаете Владыкой бездны?

Восседавший на троне демон воспламенился от гнева, поднявшись и расправив черные крылья. Тень, исходившая от него, накрыла весь зал Пандемониума. Он поднес лицо ближе к Декарту, чтобы его разглядеть.

Яма-радж, Ирлик-хан, Владыка бездны Тартарос, у меня много имен. Выбирай любое… — устрашающе произнес демон. — Только не жди от меня пощады, прислужник Люцифера. Милосердие в царстве грешников — самый тяжкий из грехов!
— О, Владыка бездны, позволь мне молвить слово, — обратился к нему Игнатий, приподымая глаза. — Эти двое не служат самозванцу-Люциферу! Они совершенно не понимают, куда попали.

На плечо демонического гиганта, назвавшего себя Тартаросом, опустился измазанный копотью нефилим, с подобострастьем прошептавший что-то своему повелителю.

— Не служат самозванцу-Люциферу? А мне только что сообщили, что один из вас — его слуга и осведомитель, бежавший из бастионов смерти! — верховный демон Ада не сдержался и выдохнул из пасти столб пламени.
— Это я, — Игнатий вновь опустил глаза книзу, чтобы не встретиться взглядом с разъяренным демоном. — Но эти двое ничего обо мне не знали! Я был послан Люцифером, чтобы раздобыть…
— Потерянный Иудой дар всепрощения!? — взревел Тартарос, мучительно подняв огненные глаза к темным сводам Пандемониума.
— Да, о великий Царь бездны! Но Люцифер обманул меня. Я все проверил, никому неизвестно, где находится дар! С тех пор каждый раз, когда тело мое засыпает, душа просыпается замурованной в стене. Этот кошмар повторяется вновь и вновь, — Игнатий схватился за голову. — Я больше так не могу, не могу…

Верховный демон Ада резко поднял руку, перебивая жалобы Игнатия:

— Если тебе надоело твое наказание, его заменят на другое, более суровое и невыносимое. Разве не знаешь, доброта в царстве грешников означает только слабость, а я не могу себе позволить слабость. Впрочем, ты прав, смертный, этот падший ангел непревзойденный лжец! Он переманил мои легионы проклятых и увел их с собой, как только они его вытащили из бездны. Он обманул самого Тартароса! — рассвирепел демон, да так, что вся его свита расползлась по углам Пандемониума, прячась за огненными колоннами.
— Однажды Люцифер узнает, где лежит серебро всепрощения, и поднимет его, — неожиданно для всех сказал Декарт. — Если реликвия попадет в его руки, бедствия обрушатся на весь Мистериум, на верхние и нижние уровни астрала. Поэтому Незримый Коллегиум ордена Розы-Креста направил нас на его поиски. Мы должны опередить Люцифера.
— Незримый Коллегиум… — задумался демон Тартарос. — Мистический орден, который ведет борьбу с воинством Хаоса. Насколько я знаю, вы сами раньше прислуживали Люциферу. Так назовите причину, по которой я выслушиваю ваши жалкие басни вместо того, чтобы засадить всех троих в трубу инфернального органа? В моем театре вечной боли как раз не хватает свежих голосов для исполнения слезных какофоний.
— Разрушение Мистериума означает разрушение и твоего царства грешников. Ты можешь нас упрятать в адскую темницу, но это ничего не изменит. Это не остановит Люцифера, он будет отправлять своих осведомителей до тех пор, пока не догадается, где находится то, что ему нужно.

Слова Декарта возымели на Тартароса такое действие, что архангел бездны закатил глаза, опустившись обратно на трон. Он напряженно обдумывал решение, прислонивши ко лбу указательный палец.

— Пожалуй, мы вас отпустим, — произнес он, наконец. — Вам даже не придется узнавать, где спрятан дар всепрощения. Не ведая его подлинной цены, один старый горшечник отдал серебряник моему стражу Харону. Не сумев удержать серебро из-за его неимоверной тяжести, Харон призвал меня на помощь. Но даже мне оказалось не под силу его удержать! Тогда я втайне выбросил тот серебряник в озеро Коцит, используя смертных болванов, вроде вас. Там он и лежит у подножья глыбы, что раньше была вершиной Преисподней. Сумеете его поднять — он ваш, однако на вашем месте я бы трижды подумал, стоит ли погружаться в озеро, из которого невозможно выбраться.
— А как же астральный разлом, в котором застрял Люцифер? — спросил у него Декарт. — Через разлом мы попадем в Чистилище, а там найдем астральный переход в Мистериум.
— Вот уж два века прошло, как разлом затянулся, — язвительно ответил Тартарос. — Теперь я и сам вижу, что вы не понимаете, куда попали. Ступайте прочь, пока я не передумал! И не вздумайте меня благодарить, в Аду не говорят «спасибо»! Здесь никому не желают здравия и не говорят «прощай» или «до скорой встречи»…
— Полностью согласен, — Декарт галантно приложил чешуйчатую руку к полам шляпы. — Для нас всех будет лучше, если мы никогда больше не увидимся.

Перед Декартом с ужасом расступились грязнокрылые нефилимы и адские создания, населявшие Пандемониум. За все время, пока путники находились во дворце Тартароса, Евгений не произнес ни слова, и даже когда Ренэ с Игнатием облегченно вздохнули, покидая демонические врата, он не мог ни о чем говорить.

— Вот это да! — не скрывая радости, воскликнул Игнатий, спускаясь по лестнице между двух зазубренных скал. — Верховный владыка сам рассказал, где спрятан дар всепрощения! Я потрясен — это немыслимое везение, вы хоть понимаете, как нам повезло?!
— Наши пути расходятся, Игнатий, — серьезно сказал Декарт. — Как осведомитель Люцифера, ты больше не можешь нас сопровождать. По роковой случайности ты нам, действительно, помог, но на этом все кончено.
— Нет-нет, вы не можете меня вот так бросить! Неужели вы думаете, что я буду доносить Люциферу, после всего того, что я перенес!? — запротестовал Игнатий. — Единственное, чего я хочу, так это навсегда покинуть эту чертову бездну! Я хочу жить обыкновенной жизнью, понимаете? Я хочу быть как все — я хочу обо всем забыть! Но первым делом, как только мы отсюда выберемся, я бы хотел сходить в церковь, если, конечно, меня туда пустят.
— Он прав, Декарт, мы не можем его оставить, — постепенно приходя в себя, сказал Евгений. — Никто не застрахован от козней падшего ангела. Каждый может оступиться, и если мы не протянем ему руку помощи, кто же ее протянет?
— Женэ, ты слышал, что сказал демон? Из озера Коцит нет пути назад. Переход из Инферно в Чистилище закрылся! Теперь мы обязаны вернуться в небесную крепость, чтобы собрать Коллегиум и решить, что делать дальше...
— Декарт?.. — вмешался в их разговор Игнатий. — Тот самый Ренэ Декарт, с которого началась эпоха Просвещения? Если вы, в самом деле, посланники незримого ордена, тогда, боюсь, у вас уже нет времени. Готов поспорить, у падшего ангела есть свои «уши» в Пандемониуме, которые в этот самый момент отчаянно ищут с ним встречи, чтобы сообщить, где находится серебряник Иуды. Вам нельзя медлить ни минуты!

Игнатий вспорхнул вверх, призывая Евгения и Декарта следовать за ним. Евгений окончательно перестал понимать, что происходит. Декарт в демоническом облике настаивал вернуться в Porta lumen coeli, а бывший доносчик Игнатий торопил отправиться к озеру Коцит. Похоже, только у Евгения не было никакого плана действий. Быть может, это была ошибка, но он поднялся на крыльях следом за сумасшедшим Игнатием — как ни странно, только он мог правильно ориентироваться в том безумии, которое пронизывало инфернальное пространство. Ренэ Декарт, как и подобает старому ветерану осады Ля-Рошеля, крепко выругался по-французски, но тоже присоединился к ним, взмахнув крыльями.

Они помчались к озеру Коцит, что было сил... Так быстро, что Евгений не успевал переводить дух. Ему казалось, что целая вселенная висела в этот миг на волоске от гибели. Над адским озером Декарт вынул из ножен свою шпагу, поцеловал эфес и со всей высоты спикировал вниз, чтобы пробить наконечником корку льда. Он ринулся в бой, как бывало не раз, сдавливая рукоять клинка двумя руками. Приземлившись рядом, Евгений увидал его окровавленные ладони и разорванные перчатки, из которых хлестала кровь. Пальцы Декарта тряслись от боли, однако на его лице, в котором угадывались прежние человеческие черты, сияла знакомая улыбка.

— Ну вот и все, Женэ, теперь нам предстоит сделать еще одну небольшую глупость, — грустно улыбаясь, сказал философ. — Мой добрый дух, я был так рад повстречать тебя в том самом первом сне. Господи, как же давно это было…
— Я тоже был рад нашему знакомству, — ответил Евгений. — Ренэ, что бы я без тебя делал? Но в озеро должен спуститься я один, ты забыл? Чтобы поднять серебро, нужна связь с материальным телом.
— Пойми, это не просто сон, твоя душа не выберется из озера Коцит обратно! Ты не сможешь проснуться и вернуться в телесный мир! — повысил на него голос Декарт.
— Между прочим, он не шутит, это гиблое место, — подтвердил Игнатий, с опаской поглядывая в прорубь. — Притяжение той бездны, что находится где-то под озером, удерживает память всех падших душ, растворенных в его воде.
— Как притяжение потухшего солнца, которое больше не светит… — вспомнил Евгений. — Ну, конечно, на поверхности озера царит вечный холод, потому что остатки горячей плазмы скапливаются внизу, на оболочке черной дыры. Должно быть, там температура в миллионы градусов!
— Довольно жарко даже для Ада, — цинично прокомментировал Игнатий.
— Ренэ, у тебя ведь еще осталась эта чертова микстура? Только не говори, что она кончилась!

Декарт растерянно похлопал по карманам своего камзола. Потом вспомнил, что рог с Микстурой Драконис висит у него на поясе и прикоснулся к рогу дрожащей рукой, боясь ненароком расплескать остатки эликсира.

— Послушай, ты должен сделать все так, как я скажу! Когда я нырну в прорубь, раскрой свиток и начинай читать отрывок из Апокалипсиса. Не дожидайся меня, слышишь? Ты должен переместить Игнатия в Porta lumen — это самое главное!
— Но, Женэ? Через свиток может выйти ровно столько душ, сколько вошло, — возразил Ренэ. — Если Игнатий переместится со мной в небесную крепость, ты навсегда останешься в Инферно. Я не могу так поступить! Уж лучше я спрыгну в озеро вместе с тобой и погибну как солдат, чем спасу душу этого несчастного доносчика.
— Ты должен взять Игнатия вместо меня.
— Но почему!? — недоумевал Декарт.
— Потому, что это уже произошло, — попытался объяснить Евгений. — Если ты не вытащишь Игната, я не увижу его на улице, не вспомню тебя. Тогда я не увижу сон, в котором ты найдешь меня с помощью ваватрона. И я не попаду в Зал Дверей, не встречу магистра Ньютона… Игнатий, на самом деле, все сейчас зависит от тебя! После пробуждения ты должен найти меня возле памятника Георгию Константиновичу Жукову рядом со зданием Военной академии. Когда мы встретимся, скажи, что я сам тебя отправил, и не забудь выкрикнуть «Вот он, Георгий Победоносец на коне!». Это очень важно…
— Женэ, как ты можешь помнить то, чего с Игнатием еще не произошло? — высказал сомнение Декарт. — Даже если ты ничего не напутал, и вы с Игнатием встретитесь, ни один человек, находясь в здравом уме, не станет слушать на улице какого-то сумасшедшего!
— Он ничего не напутал, — потирая виски, пробубнил Игнатий. — Это можно объяснить, если представить астрал сферическим пространством.  На одной стороне день еще не окончился, а на другой — наступил уже следующий. Когда Евгений нырнет в озеро, он пройдет через ядро бездны и окажется в завтрашнем дне, а я останусь в сегодняшнем. Он увидит свой сон завтра, поэтому мой сон окажется для него вчерашним. Не знаю как, но он переместится во времени относительно времени моего сновидения!
 — Вот видишь, Ренэ, если Игнат видит меня сейчас во сне до того, как мы с ним встретимся на улице, и если я это помню, значит, я выберусь из озера Коцит! Но для этого мне потребуется сделать два глотка из твоего драконьего рога, чтобы сделаться нечувствительным к огню.
 — Не знаю, кто из нас спятил — он, ты или я… — произнес Ренэ Декарт. — Или, возможно, мы все вместе сошли с ума, но пусть будет по-твоему!

Декарт медленно передал остатки Микстуры Драконис Евгению, который дважды пригубил отвратительной жидкости и выронил рог из руки. Подпрыгивая от возбуждения, Игнатий впал в безумие, нашептывая очередное стихотворение. Он кружился на месте, хватая себя за волосы и наблюдая, как Евгений корчится от изменений, происходивших с его телом, оно трещало по швам, обрастая пластинами неуязвимой чешуйчатой брони, невосприимчивой к боли. Теперь он не просто походил на дракона — он ощущал себя им! Прежние движения рук стали ненужными — теперь он мог двигаться иначе, более эффективно, более раскованно! В его мозгу пробудились повадки, о которых он не подозревал, которые должны были давно стереться из генетической памяти человека.

— Боже! Боже правый! Какой безумный день! Неужели мы с тобой встретимся? — трепеща от страха, приседал Игнатий и снова подпрыгивал, ударяя в ладоши.
— Знаешь, что я понял после встречи с тобой? — сказал ему на прощание Евгений. — Все люди безумны, только не все об этом догадываются. Некоторые всю свою жизнь притворяются нормальными, считая себя адекватными людьми, а некоторые не могут больше притворяться. Вот и вся разница. Между твоим и моим безумием разница всего в один день! Но поверь мне, самые настоящие безумцы живут не в лечебницах для душевнобольных — они живут в самых дорогих домах мира, едят самую дорогую пищу, покупают самые дорогие вещи. Они воображают себя знаменитостями, самыми выдающимися людьми, вершителями судеб и всей человеческой истории. Они заражают своим безумием все человечество, все народы земли. Поэтому, когда мы встретимся, ты поймешь, что тебе не нужно становиться как все. И когда ты это поймешь, душа твоя очистится, она обязательно исцелится, вот увидишь!

После этих слов Евгений глубоко вдохнул, встал на край ледяной проруби и нырнул в темные воды Коцита.

 

***

Он не чувствовал ни холода, ни жара. Он погружался в бездну самой бездны, в самый сгусток вселенского зла. В глубинах озера он увидал разросшиеся корни адского дерева, которые ревностно следили за ним и тянулись к самому дну — туда, где вращалась чернеющая тьма водоворота и безвидная пустота самых тяжких грехов. Над водоворотом двигались обломки темной скалы — он устремился к ним, надеясь различить в темноте отблески серебра всепрощения, но притяжение черной дыры стало его затягивать. Он ухватился когтями дракона за каменную глыбу, лишь бы не сорваться в бездну, не думая уже о том, чтобы найти серебряник Иуды.

Хватаясь за камни, которые один за другим отрывались и падали в водоворот, он карабкался по скале, пока не нащупал твердый выступ. Вцепившись в него, он повис над черной дырой, теряя силы и озираясь вниз, где кружили тени проклятых. Он чуть приподнял голову — и тут, взгляд его остановился на половинке монеты, застрявшей в камне. Она потемнела от времени и выглядела неказисто, но это, несомненно, была та самая реликвия, которую разыскивало братство Розы и Креста. Вряд ли в озере Коцит мог находиться какой-то другой серебряник.

Он попытался вытащить монету из камня, но какая-то сила удерживала серебряник изнутри. За ним виднелась узкая щель или замочная скважина, открывавшая дверь в астральный переход. Подцепив серебряник когтем, Евгений с трудом извлек его из щели, искренне обрадовавшись этому, потому что других поводов для радости у него не было. Из последних сил цепляясь за выступ одной рукой, крепко сжав другой рукой серебряник, он осознавал, что не сможет выбраться из озера, тем более, протиснуться в узкую астральную щель.

Его мозг с дикой скоростью просчитывал все варианты, ему нужно было что-то вспомнить, ему нужен был ключ… Ключ, магия одного ключа! Что имел в виду дервиш в Зале Дверей? Ведь он не дал никакой подсказки, не дал ему никакого ключа. Неужели тем единственным ключом, открывавшим в конце концов все двери, являлся сам человек? Неужели тот путешествующий в астрале дервиш хотел сказать, что Евгений сам является ключом?

И он вспомнил… Да, он вспомнил то забытое чувство, которое все люди неизбежно забывали уже во младенчестве, как только начинали ходить. В точности такое же чувство он испытывал, когда рождался. Он ощущал себя ключом, который должен был что-то открыть — открыть огромный мир, целую вселенную со всеми ее испытаниями. Как же он мог забыть то величайшее и таинственнейшее чувство? Как же он мог забыть, что все время был всего лишь ключом, и никогда не переставал им быть? В этом был весь его дар, и дар каждого человека. Дар, благодаря которому внешнее пространство могло становиться внутренним, а внутреннее — внешним…

Не успел он об этом подумать, как узкая щель затянула его внутрь, объяв со всех сторон яркими протуберанцами. Он падал сквозь древнее потухшее солнце, покрытое темные пятнами! Оно прожигало каждую его клетку насквозь, он выгорал изнутри и снаружи, как выгорают дрова в печи. Однако тело дракона не испытывало боль и, что самое невероятное, оно успевало моментально восстанавливаться по мере своего выгорания! По крайней мере, пока он падал. А затем… затем он вновь оказался в воде. Но вода эта почему-то обожгла его сильнее десяти тысяч протуберанцев! Он испытал такой болевой шок, что тут же лишился сознания.

Он запомнил только, что его подхватила какая-то раскаленная решетка и рассекла его тело на части. Иногда до него доносились какие-то голоса. Они испуганно причитали. Потом один басистый голос стал нараспев читать псалом «Живый в помощи». И это было так необычно, что Евгений собрал волю в кулак и чуть-чуть приоткрыл веки. Первым делом он увидал свою обгоревшую демоническую руку, запутавшуюся в сетях, которая лежала на мокрых досках вместе с мелкой рыбешкой. Морские волны шумно раскачивали рыбацкую барку, а над ее бортами светили открытые лазурные небеса. Как и предполагал Игнатий, он вынырнул где-то с другой стороны астрала! Несмотря на страшную боль, ему стало так хорошо и спокойно на душе, как еще никогда не было. После озера Коцит он был готов плыть в этой барке весь остаток жизни, прильнув щекой к этим мокрым доскам.

Но вскоре кто-то нарушил его покой. Обожженное тело стали тыкать и тормошить веслом. Чьи-то сильные руки подхватили рыбацкие сети и бросили его тело на песчаный берег, по которому бегали люди в монашеских одеяниях.

— Истинно говорю вам, сие есмь морской дьявол! — сказал один монах, перекрестившись.
— Морской дьявол, говоришь? А зачем ему крылья, ась? — спросил второй. — Молчи уж, коли не знаешь!
— Не к добру это! Ой, не к добру, — повторял рыбак в монашеской рясе. — Эвон, рыбы какой наловили!

На берег сбегались другие перепуганные насмерть монахи. Они наперебой талдычили про конец света, вспоминая строки из Апокалипсиса. Евгений не мог им ничего сказать, потому что губы его были покрыты запекшейся коростой, которую он не решался разлепить.

— А ну, расступись, — повелел подоспевший иеромонах. — Где ваше чудище морское? А ну… Господи Иисусе!
— Оно живое аль нет? — тихо полюбопытствовал кто-то.
— Сейчас проверим! — басом ответил здоровенный монах, ткнув обгоревшее тело веслом.

От нестерпимой боли  Евгений заорал, содрогаясь в конвульсиях всем телом.

— Кажется, живое! Что делать-то с ним будем?
— Предадим огню! Вместе с сетями и лодкой сожжем демона!
— Да подожди ты, тут разобраться нужно, — рассудил священник. — Неслыханное дело, чтобы из Околоземного моря выловили беса!
— Околоземное море? — прохрипел Евгений, разомкнув губы. — Возможно ли это?
— Дьявол говорит, он говорит по-нашему! — разнесся изумленный шепот среди монахов.
— Отвечай, сатана, откуда ниспал? — спросил иеромонах, наставляя на него нагрудный крест.
— Да не сатана я, а человек. Был я у вас однажды...
— Врешь, лукавый! Где ж это видано, чтобы таких чудищ поганых да в монастырскую обитель впускали? — прервали его окриками монахи.
— Нечего с ним церемониться, — махнул могучей рукой здоровяк. — Тащите дрова, братцы!
— Постой-ка, Олешка, — приостановил его один из братьев. — А помнишь странноприимца из России, который далече переполох в обители нашей устроил? Батюшка Лаврентий с имям встречался, притчи свои сказывал, и я их слушал. Зело чудной малый был на этого дьявола схож.
— Старец Лаврентий рассказывал нам притчу о дереве, которое погубили наследники садовника. Все ветви погубили! Кроме одной, которая осталась ничейной, — напомнил ему Евгений. — Если не верите мне, позовите отца Павла Александровича Флоренского. Он узнает меня даже в таком обличье, скажите ему, что это Евгений.

Промеж небесноафонских братьев прокатился ропот. Никто из них не верил, что «сей морской дьявол» говорит правду, называясь человеческим именем да еще утверждая, что ему сказывал притчи сам настоятель Святогорского монастыря схиархимандрит Лаврентий.

— Чего уставились? А ну, живо за братом Павлом Александровичем! И к отцу Лаврентию бегите немедля! Да чан с водой освященною принесите, — распорядился иеромонах. — Мало ли что на уме у этого беса.
— Да не бес я, — устало вздохнул Евгений.
— Вот заладил, не бес да не бес! А кто ты, кажи, такой? Бес, он и есть бес! — притопнул ногой монах-рыбак. — Ишь, крылища отростил! И рога, эвон какие! Тьфу на тебя, тьфу, нечистый! Смотреть противно даже...

Евгений расплылся в добродушной улыбке — этот небесноафонский рыбак, выловивший его из Околоземного моря, совершенно не умел сердиться. Он и ругал его как-то по-старинному, по-доброму. Так беззлобно укорять могли только в исконной светлой Руси, которой больше не было в осточертелых, говоривших на русинглише городах. Но здесь, на небесном острове, сохранилась и та заповедная Русь, и русский дух, и то живое русское слово, которое Евгений так любил. Он лежал на песке, и думал, что, наверное, рыбак был-таки прав, и он, действительно, был бесом — таким же, как все обезличенные люди, принявшие числоимя Зверя. Ему, конечно же, было не место на этой святой земле. Его появление только портило всю благодать этих красивейших гор, густо заросших кипарисами, и этой чистой лагуны, которую огибали голубые волны.

— Евгений, призрачный друг, ты ли это!?

Рядом на песок рухнул запыхавшийся небесноафонский брат. Он прибежал, даже не сняв с себя суконного фартука, измазанного иконописными красками, темперой с лазурью, источавшими елейный аромат. Мыслитель и священник Павел Александрович Флоренский был очень напуган, но не внешним видом Евгения, а чем-то другим.

— Да я и сам не знаю, я это или не я, — пробубнил Евгений.
— Что же ты, что же ты с собой сделал!? — склонился над ним Павел Александрович, не смея прикоснуться к обгоревшей коже трясущимися от горя руками.
— Дело было такое, Павел Александрович, что даже ты не поверишь, коли расскажу, — Евгений разжал демоническую длань, в которой сжимал серебряник Иуды. — Все из-за этой вещицы…

Павел Александрович тронул серебряник, впекшийся в ладонь Евгения, и тут же одернул руку. Видимо, серебряник до сих пор был горячим.

— Вижу, тебе удалось разыскать дар всепрощения, — неторопливо сказал подошедший вместе с монахами Черниговский духовновидец Лаврентий.
Дар всепрощения? — повторил за ним Павел Александрович, смутившись.
— Кто не знает, братия, тому скажу, что серебряник сей был принесен на Храмовую гору Сыном Божиим и Помазанником Иисусом, но взяли его с другим серебром первосвященники из казны храмовой и расплатились им за предательство Иудино. Когда же Иуда совершил предательство свое и одумался, то вернул старейшинам и священникам серебро их нечистое. Они же купили на него земли для погребения бродяг, и никто с той поры не видал серебряник, дарующий прощение всякого греха и всякую скверну души очищающий.
— Чтобы его отыскать, пришлось изменить человеческий облик и окунуться в озеро Коцит, —как можно краче поведал старцу Евгений. — Но что-то пошло не так, действие снадобья окончилось, а тело мое не возвращается в прежнее состояние.

Небесноафонские братья пропустили эти слова Евгения мимо ушей. Они стояли, как вкопанные, окаменев от ужаса при виде обожженной ладони с почерневшим серебряником. Павел Александрович с надеждой взглянул на старца Лаврентия, уповая на то, что он как-то поможет Евгению.

— Человеческий облик мы тебе, может быть, и вернем, — молвил отец Лаврентий. — Но душа твоя в большом искушении находится. Серебряник этот не приносит ни добра, ни счастья.
— Может, будет лучше оставить его в Граде Небесном? Слишком многие хотели его заполучить и незримое братство, и тамплиеры, и падший ангел света.

Евгений протянул серебряник Луке Евсеевичу, но тот помотал седой головой.

Дар всепрощения всегда будет притягивать к себе зло, — ответил он. — Град Небесный Афон не может его принять.
— Куда же мне его спрятать?
— А тебе не нужно его прятать, — по-детски улыбнулся старец Лаврентий своею лучезарной улыбкой, рассеивающей всякие сомнения. — Подлинная сила сего дара не в обретении всепрощения.
— А в чем же она?

— Могу лишь приоткрыть тебе эту тайну, ибо вещати многи могут, а понимати не все, слушай же. Встретил раз один нищий богатого на базаре, покупавшего домочадцам подарки. И хотел ужо по привычке милостыню просить, как подумал в сердце своем: «Почему же я нищ и ничего не имею, и не могу сам делать другим подарки?». Пошел к ключику, испил из него водицы, подобрал на дороге зерна, выпавшие из обоза. И тем себя пропитал. Тем временем богач купил каждому домочадцу подарок, а когда стемнело, отправился на постоялый двор, чтобы выспаться перед обратною дорогой. Проснулся утром, а все его добро вместе с подарками украли. Взревел богач, потому что подарки те были самыми дорогими, и нигде больше было не сыскать таких подарков.

Вышел с постоялого двора, видит, стоит перед ним вчерашний нищий. «Почему же ты не стал у меня ничего просить? Я бы мог и тебя сделать богатым, теперь бы часть моего богатства у тебя осталась, и ты бы со мной поделился, когда я сам остался ни с чем», — спросил богач у нищего. «Неужель ты думаешь, что богатство твое принесло бы мне счастье и спасло бы нас двоих? Все, что было приобретено, однажды может быть отнято, и у меня могут отнять даже тот ключик, из которого я беру воду. Если бы ты сделал меня богатым, то и мое богатство украли бы воры. Только ничего у тебя не спросив, сумел понять я, что подлинный мой дар нельзя ни подарить, ни приобрести, ни отнять». Тако же и мы, братия, токмо находя самое само, которое нельзя отнять, перестаем испытывать зависимость, и внешнюю, и внутреннюю. Токмо тогда мы можем подарить все без остатка и ничего не потерять. Зло же всегда будет находиться в зависимости, сколько бы ни украло, сколько бы ни присвоило себе, вот почему зло всегда слабее добра будет.

— В прошлый раз я ведь так и не поверил в слова твои, отец Лаврентий, что в православных церквах великое коварство готовится, что воцарившийся на земле антихрист омертвит церковь. И все же — все случилось так, как ты говорил! Ныне сам Патриарх Константинопольский встал во главе церкви самозваной, и народ наш изводится, и язык русский под запретом, и самые страшные пророчества твои сбылись. Все ветви дерева подрублены, и нет никого, кто бы мог одолеть Зверя и Блудницу, сидящую на водах многих. Доколе же будет твориться великое беззаконие? Неужто и весь народ наш будет изведен и пленен антихристом?

— Покуда есть на земле человечество, народ наш не изведется, как не может известись корень, на котором растет дерево. Ни одна ветвь, возомнившая себя выше других и ближе к Богу, не сможет себя ни пропитать, ни удержать без корня, — дал ответ старец Лаврентий. — Но о сроках беззакония не могу тебе ничего сказать. Сроки сии запечатаны в пророчествах, а их каждый склонен толковать по-своему.

— А если я скажу, что собственноручно сжег одно такое толкование перед тем, как спуститься во Ад? Об этом меня попросил сам толкователь. Он почему-то решил, что в противном случае антихрист будет использовать указанные им сроки в своих богомерзких целях, — намекнул Евгений, а потом ради ясности добавил. — Толкователем тем был сир Исаак Ньютон.
— Разве тебе не ведомо, что сир Ньютон причислял себя к тамплиерам? Он был одним из тех, кто содействовал созданию первых масонских лож, — спохватился Павел Александрович. — Что же, скажи, было в тех его толкованиях?
— Не знаю, я только мельком глянул в тетрадь. Он решил утаить их от Люцифера.
— Может, тебе запомнились какие-то цифры? — продолжал спрашивать Павел Александрович, которого необычайно взволновало то, что Евгений виделся с магистром Ньютоном.
— Шестьдесят две седмины… Он высчитывал какие-то дроби методом флюкций.
— Пророчество из книги Даниила о Пришествии Христа «знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, до Христа Владыки семь седмин и шестьдесят две седмины», — наизусть прочел старец пророчество Даниила. — Стало быть, он вычислял время Второго Пришествия, как и все прочие толкователи.
— Семь седмин означают семь юбилейных циклов еврейского календаря, другими словами 490 лет от возвращения Ездры до распятия Христа нашего Спасителя на горе Голгофе, — бегло заметил Павел Александрович. — Если разуметь два числа как указание на дробь, то шестьдесят две седмины можно представить семидневными неделями. Тогда к тем годам добавится еще один год и десять недель.
— Насколько я помню, — согласился с ним Евгений. — В своих «Замечаниях на книгу пророка Даниила» Ньютон как раз доказывал неточность нашей хронологии, сдвигая ее примерно на год. По его мнению, распятие приходилось на 34-й год земной жизни Иисуса, а не на 33-й, как принято считать.
— Вот уж, действительно, где откровение по Ньютону, — проговорил Флоренский свои мысли вслух. — Но если произвольно сдвигать разряды дробных значений времени, можно получить самые разные сроки. Например, вместо семи юбилейных седмин можно получить 49 лет, вместо шестидесяти двух седмин получить обычные 62 года, состоящие из семидневных недель.
— Орден тамплиеров создал в Европе протестантское движение, поскольку храмовники считали Римского Папу зверем Апокалипсиса, а Западную Римскую империю царством антихриста, — решил во всем разобраться Евгений. — Сир Ньютон следовал той же самой традиции, понимая апокалипсические 42 месяца или 1260 дней как годы правления Зверя. Отсчитав 1260 лет от 800 года, когда был коронован первый император Запада Карл Великий, он получил 2060-й год. Эта дата и стала его навязчивой идеей, он полагал, что именно в этот год будет повержена Вавилонская Блудница.
— А ну-ка, брат, отними-ка 49 и 62 от двух тысяч шестидесяти, — обратился старец Лаврентий к Павлу Александровичу. — Сколь будет?
— Выходит 1949-й год, — подсчитал отец Павел Флоренский.
— Да вычти еще один год, которого по Ньютону не хватает в обычной хронологии нашей, тогда мы и получим 1948-й год — год, когда было восстановлено государство Израиль, — подытожил все вычисления старец Лаврентий. — Вот какую дату решил утаить Ньютон от падшего ангела и сборища сатанинского, чтобы не могли они, сославшись на его толкование, выдать антихриста своего за нашего Спасителя.

Внимая каждому слову, затаив дыхание, слушали небесноафонские братья дивный разговор этот между выловленным из Околоземного моря чудищем, старцем Лаврентием и Павлом Александровичем. А как только разговор их закончился, вдали над островом показалась большая темно-синяя туча. Ветер поднял песчаный вихорь, от которого нестерпимая боль стала пробегать ужасными невидимыми волнами по обгоревшей коже Евгения.

— А тепереча, раб Божий Евгений, должен ты вновь возвратиться на землю грешную, но прежде надлежит нам вернуть тебе человеческий облик. Ох, и ненастную бурю вызвало появление твое, но буря эта утихнет на Небесном Афоне. А расколом великим во церквах православных не омрачай сердце свое, даже если отнимут у нас все храмы и сожгут все наши книги, и во всей вселенной запретят говорить на языке русском, Русь поднимется из тлена и просияет в веках, и духовность наша исконная никогда бысть не престанет.

С такими словами окунул старец Лаврентий кисть в чан со святой водой и стал окроплять ею тело Евгения, смывая с него остатки обгоревшей чешуи дракона, под которой виднелась невредимая кожа и плоть человеческая.

Монашеские рясы небесноафонских братьев порывисто трепыхались на ветру. Они стояли все вряд на морском берегу, наблюдая за тем, как из тела драконьего выходит тот самый странноприимец, которого они прежде видели в Граде Небесном. Отвалились пугавшие их рога и обгоревшие кожистые крылья, и боли тяжкие, которые Евгений испытывал от этих рогов и от крыльев, оказались фантомными, как будто их и не было вовсе. Так начинал он просыпаться от долгого сна, а может, рождался заново на белый свет. Он покидал благолепный остров, паривший в небесах, покидал астральное пространство, в котором таинственным образом переплетались все времена, и в руке его сверкал очищенный от копоти дар всепрощения.

 

X
Загрузка