Король поэтов

Патриот России Игорь Северянин

К 80-летию со дня смерти  (16.05.1887 -20.12.1941)

 

Игорь Северянин. 1910-е годы / Фото: Предоставлено М.Золотаревым

 

Игорь Северянин –  автор поэз, любимец женщин, декадент с его «Ананасами в шампанском», «шампанским в лилию»,  «король поэтов», в конце концов. Без него невозможно представить  Серебряный век русской поэзии.

            Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
            Удивительно вкусно, искристо и остро!
           Весь я в чём-то норвежском! Весь я в чём-то испанском!
           Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

 

Но взялся  за перо Игорь Васильевич Лотарёв, когда его «порывно» вдохновил трагический героизм  русского флота во время русско-японской войны. Ему близка была эта тема. После окончания четвёртого класса Череповецкого реального училища он некоторое время жил у отца в г. Дальнем и Порт-Артуре.

Надеюсь, что еще найдутся люди,
Которые поддержат русский флаг,
Как сделали, врагу подставив груди,
Бессмертные «Кореец» и «Варяг».

 

Начинающий поэт ещё не стремится превратить «трагедию жизни» в «грёзофарс» – это придёт позднее, – пока он трибун,  гневной филиппикой обличающий изменников и предателей Родины в стихотворении «Сражение при Цусиме»:

К тебе обращаюсь я, русский народ:
Проклятье изменнику, сдавшему флот!
Изменники – хуже пиратов!
Позор же тебе, Небогатов[1]!

Публиковаться в периодической прессе Игорь Лотарёв начал в 1904 году, переходя от патриотической темы к иронии и далее просто к лирике. Так как журналы отказывались печатать его стихотворения, он выпускал небольшие брошюры, опубликовав до 1913 года их свыше 30.

 О литераторах этого периода И.А. Бунин  в воспоминаниях отзывался так: «…почти все были "жулики" и "здоровеннейшие мужики", но нельзя сказать, что здоровые, нормальные. Силы (да и литературные способности) у "декадентов" времени Чехова и у тех, что увеличили их число и славились впоследствии, называясь уже не декадентами и не символистами, а футуристами, мистическими анархистами, аргонавтами, равно как и у прочих, - у Горького, Андреева, позднее, например, у тщедушного, дохлого от болезней Арцыбашева или у педераста Кузьмина с его полуголым черепом и гробовым лицом, раскрашенным, как труп проститутки, – были и впрямь велики, но таковы, какими обладают истерики, юроды, помешанные: ибо кто же из них мог назваться здоровым в обычном смысле этого слова? Все они были хитры, отлично знали, что потребно для привлечения к себе внимания…».

Одна из брошюр поэта, публиковавшегося под псевдонимом Игорь Северянин,   в 1910 году получила резко отрицательный отзыв Л.Н. Толстого. Игорь Северянин в воспоминаниях так написал об этом: «…после чего всероссийская пресса подняла вой и дикое улюлюканье, чем и сделала меня сразу известным на всю страну!  С тех пор каждая моя брошюра тщательно комментировалась критикой на все лады, и с легкой руки Толстого… меня начали бранить все, кому не было лень. Журналы стали охотно печатать мои стихи, устроители благотворительных вечеров усиленно приглашали принять в них участие…».                                        А два года спустя,   И. Северянин с  Г. Ивановым, К. Олимповым и Грааль-Арельским (С. Петров) создали  манифест Вселенского эгофутуризма под громким названием «Скрижали эгопоэзии». И хотя группа «Эго» распалась уже через год, но к Игорю Северянину пришла долгожданная слава: сборник его поэз «Громокипящий кубок»  в течение 1913-15 гг. переиздавался 9 раз. Он пел свои поэзы, восприняв призыв  Бальмонта: «Будем как солнце».

В моей душе восходит солнце,
Гоня невзгодную зиму.
В экстазе идолопоклонца
Молюсь таланту своему.(…)

 Ах, для меня, для беззаконца,
Один действителен закон:
В моей душе восходит солнце,
И я лучиться обречён!     (1912)

Обречённость «лучиться», угнетает ли она поэта? Думаю, что нет. Скорее его огорчает другое:

Я — царь страны несуществующей,
Страны, где имени мне нет…

Поэт противоречит сам себе. Имя у него было, было и признание.  В этом же сборнике он оповестит читателей, тех, кто его ещё не знает:

Я, гений Игорь-Северянин,
Своей победой упоён:

Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утверждён! (…)

Я покорил Литературу!
Взорлил, гремящий, на престол!  

(«Эпилог») 

Северянин считает именно себя создателем новейшего литературного направления, надо полагать,  «новейшего из новых» эгофутуризма.

Меня положат в гроб фарфоровый                                             
На ткань снежинок яблоновых,
И похоронят (…как Суворова…)
Меня, новейшего из новых.
 

Но уже в 2012 году Игорь Северянин предвидел своё восхождение  на королевский трон. В «Прощальной поэзе», несомненно кокетничая, в ответ на послание Брюсова, первым поддержавшего молодого поэта – почти как Державин Пушкина –  он писал:

Я так устал от льстивой свиты
И от мучительных похвал…
Мне скучен королевский титул,
Которым Бог меня венчал.

Поэт оказался пророком, правда,  не королевскую корону, а  миртовый венок короля поэтов  он получил в феврале 1918 году уже в Советской России  в Москве и не от Бога, а от присутствующей в зале Политехнического музея публики. Это был его последний приезд в Россию. В январе этого года Игорь Северянин переехал на дачу  из Петрограда в Эстонию в поселок Тойла на берегу Финского залива, а после подписания Брестского мира 3 марта 1918 года он  оказался в эмиграции вследствие разделения границ.

            Первая мировая война перечеркнула все планы салонного поэта. Он скандализировал патриотически настроенную публику, опубликовав в «Биржевых ведомостях» стихотворение, в котором утверждал, что поэты не должны воевать. О, как изменились его взгляды после юношеских патриотических стихов, например, по поводу гибели «Рюрика» в русско-японской войне:  «Пусть подвигом славным гордится весь мир,

Тем подвигом доблестных россов!».  Да, пусть весь мир гордится, а сам поэт десять лет спустя… Впрочем, в армию он был призван, где во время учебных стрельб в ответ на похвалу полковника за точность  стрельбы ответил ему: «Мерси, господин «полковник!».  И солдат «Мерси» был отправлен в санитары. Правда, «прослужил» он недолго и по ходатайству высокопоставленных поклонников был демобилизован. Но оправдываться ему за свой «антипатриотический» всплеск  с  боязнью «быть обузою своим же братьям на войне» всё-таки пришлось. И в 1915 году он публикует ответ своим критикам, заканчивающийся словами:

Друзья! Но если в день убийственный                                    
Падёт последний исполин,                                             
Тогда ваш нежный, ваш единственный,                        
Я поведу вас на Берлин!
 
Вести «друзей» на Берлин Игорю Северянину не довелось, вместо Берлина он оказался после подписания Брестского мира в эмиграции в Эстонии на 23 года. И вот там «игры»  в гениев, королей, и королев с юными пажами, как мне кажется,  закончились. Поэт признаётся в сонете «Игорь Северянин», посвящённом самому себе:
 
Он тем хорош, что он совсем не то, 
Что думает о нём толпа пустая,  (…)
А между тем душа его простая, 
Как день весны. Но это знает кто? (…)

Над вечно первенствующей планетой...
Он – в каждой песне, им от сердца спетой,–
Иронизирующее дитя.

 

«Иронизирующее дитя» в эмиграции гастролирует по Европе, издаёт книги и пишет те стихи, благодаря которым он и вошёл в историю русской культуры Серебряного века поэтом, а  не только салонным иронистом. В 1934 году  он издаёт в Белграде мало известный читателям сборник из 100 классических сонетов – сонетов Петрарки – «Медальоны». Это портреты деятелей культуры, преимущественно русских, увиденные зорким критическим взором Северянина: писателей как классиков – Пушкина, Лермонтова, Гоголя, – так и современников автора. В «сонетных» портретах, как в зеркале, отражаются симпатии и антипатии автора.

Безвременно умершей Мирре Лохвицкой, творчество которой Игорь Северянин ставил «… выше всех и Байрона, и Пушкина и Данта»  (1912 г.), он и в «Медальонах посвящает сонет: 

Я чувствую, как музыкою дальней 
В мой лиственный повеяло уют. 
Что это там? — фиалки ли цветут? 
Поколебался стих ли музыкальный? 

Цвет опадает яблони венчальной. 
В гробу стеклянном спящую несут.  (1926 г.)

К другим великим ныне поэтессам Серебряного века он более пристрастен. Зинаида Гиппиус: «… в лирике она слаба// (Лишь издевательство –  её судьба) –// В уменье видеть слабость //Нет ей равных».

Или:                        

Её лорнет надменно беспощаден,
Пронзительно блестящ её лорнет.
В её устах  равно проклятью «нет»       
И «да» благословляюще, как складень.
 

Анна Ахматова 1925 года в представлении Игоря Северянина  -

Послушница обители Любви 
Молитвенно перебирает чётки. 
Осенней ясностью в ней чувства чётки.
Марина Цветаева:  Блондинка с папироскою в зелёном,  
Беспочвенных безбожников божок (…)
Какие там «свершенья» ни верши,       
Мертвы стоячие часы души,                                      
Не числящиеся в её таланте.

Представленные образы, несомненно, интересны. Но это взгляд Северянина 1925-26 гг., когда  всемогущая история ещё не расставила  их всех  «по ранжиру».  Недооценил поэт и своего соратника по «Эго» – Георгия Иванова.

Во дни военно-школьничьих погон
Уже он был двуликим и двуличным:
Большим льстецом и другом невеличным,
Коварный паж и верный эпигон. (…)
Перо же, на котором вдосталь гноя,
Обмокнуто не в собственную кровь.
И жаждет чувств чужих, как рыбарь — клёва
Он выглядит вполне под Гумилёва,
Что попадает в глаз, минуя бровь...

Трудно сказать, что двигало пером Северянина. Обида на уход молодого сотоварища из эгофутуристов в Цех поэтов к Гумилёву?  Оскорбительное предложение и «Королю поэтов» перейти туда же? «Вводить меня – самостоятельного и независимого – в Цех, где коверкались  жалкие посредственности, было действительно нелепостью и приглашение меня в Цех Гумилёвым положительно оскорбило меня. Гумилёв был большим поэтом, но ничто не давало ему право  брать меня в ученики». Возможно и это. Но нужно отметить также, что в 1926 году Георгий Иванов ещё не достиг тех высот своего творчества, которые пришли к нему позже в годы эмиграции.

Что же касается Гумилёва, то в посвящённом ему сонете Северянин, тем не менее, воздаёт должное не только его таланту, но и незаурядной личности «… того, кто в жизнь одну десятки жизней умел вместить. Любовник, Зверобой, Солдат – всё было в рыцарской манере». Впрочем, этот сонет –  уже эпитафия расстрелянному поэту. Как  известно, De mortuis aut bene aut nihil. Уже нет Блока, красивого, «как Демон Врубеля для женщин», он уже у рая с лучащайся «от его стихов» котомкой:

Благожелательный к меньши′м и ме′ньшим,  
Дерзал поэтно видеть в зле добро.
Взлетал. Срывался. В дебрях мысли брёл. 
Любил Любовь и Смерть. Двумя увенчан.
 

Ну, а о современниках… Нежно восторженное восприятие поэзии И.А. Бунина:

Прозрачен стих, как северный апрель. 
То он бежит проточною водою,
То теплится студёною звездою,  
В нём есть какой-то бодрый, трезвый хмель.
 

Валерий Брюсов, первым обративший внимание на талант Игоря Лотарёва, в его представлении «честолюбец суховатый»,  «по-европейски скроенный москвич»:

Родясь дельцом и стать сумев поэтом, 
Как часто голос свой срывал  фальцетом,                                                          
В ненасытимой страсти всё губя!
Всю жизнь мечтая о себе, чугунном, (…)                                                              
Не пощадил он – прежде всех – себя.

 В 1924 году  в стихотворении «На смерть Брюсова»  он скорбит о нём: « Ведь этот "богохульный коммунист" //Был в творчестве божественным поэтом!». И  далее воздаёт должное его поэзии: «Как выглядит без Брюсова Москва?// Не так же ли, как без Москвы Россия?».         

Но вернёмся к «Медальонам». Другу и соратнику Брюсова – Андрею Белому (Борису Бугаеву) он даёт просто уничижительную характеристику:

В заумной глубине своей пустой –
Он в сплине философии английском,
Дивящий якобы цветущим риском,
По существу, бесплодный сухостой...
 
Безумствующий умник ли он или
Глупец, что даже умничать не в силе…

Это спорное утверждение. Думаю, что отнюдь немногие согласятся с оценкой Андрея Белого, автора «Котика Летаева», «Петербурга» как «бесплодного сухостоя».

Когда Северянин был избран королём поэтов, то Маяковскому было присуждено лишь второе место. «Вице-король» в поэтическом соревновании –отказавшийся от этого звания Владимир Маяковский – для Северянина «в господском смысле», «конечно, хам». Но, несмотря на его «гимны всем грехам», король поэтов признаёт его «нашим»: 

В нём слишком много удали и мощи, 
Какой полны издревле наши рощи, 
Уж слишком он весь русский, слишком наш! 
 

А ведь в это время  – в 1926 г. – русский король поэтов находился уже в вынужденной эмиграции в Эстонии, и в этом сонете прозвучала ностальгически нотка о «наших рощах». Главное, что поэт видит в Маяковском – то, что он русский. Впрочем, и о себе в эти годы он пишет также:

Во мне всё русское счеталось:
Религиозность, тоска, мятеж,
Жестокость, пошлость, порок и жалость,
И безнадёжность, и свет надежд.

  О России, которую «нужно заслужить», Северянин напишет ещё не единожды:

Ты потерял свою Россию.
Противоставил ли стихию
Добра стихии мрачной зла?

Но «свет надежд» оставался, и этим светом была надежда вернуться в Россию:

И будет вскоре весенний день,
И мы поедем домой, в Россию...(…)
И зарыдаю, молясь весне
И землю русскую целуя! (1925 г.)    

 

В 1927 году он  ещё раз подчеркнёт безнадёжность жизни в  «краю неласковой чужбины»:

Десять лет – грустных лет!– как заброшен в приморскую глушь я.
Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп.
Десять лет – страшных лет!– удушающего равнодушья
Белой, красной – и розовой – русских общественных групп.
Десять лет! – тяжких лет!– обескрыливающих лишений,
Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды.
 

Как отличается этот «юбилейный» стих разочарований от его же восторженного приветствия - гимна февральской революции:

 

Свобода! Свобода! Свобода!
Свобода везде и во всём!
Свобода на благо народа!
Да радуемся! да живём! (…)
 
Победа! Победа! Победа!
Над каждым в России царём!
Победа — расплата за деда!
Да радуемся, да живём!

 

Столетья царями теснимы,
Прозрели в предвешние дни:
Во имя России любимой
Царь свергнут — и вот мы одни!
 
Труд, равенство, мир и свобода,
И песня, и кисть со стихом —
Отныне для счастья народа!
Да радуемся! да живём!
 

Недолгой была эта радость свободы и победы для поэта. Пришло другое «прозрение». А что до света надежд, –  этим светом для поэта была русская культура. Снова сонеты «Медальонов».  Вот его мнение о Пастернаке.

Когда в поэты тщится Пастернак,
Разумничает Недоразуменье.(…)
Им восторгаются  плачевный знак.
Но я не прихожу в недоуменье:
Чем бестолковее стихотворенье.
Тем глубже смысл находит в нём простак.

Многие не согласятся с Северяниным: по стопам Пастернака, ступая след в след, до сих пор идут его эпигоны, хотя, например,  Владислав Ходасевич  оценивал его поэзию тоже скептически. Но ожидать иного «медальона» для Пастернака было бы весьма трудно – он был поэтом другого направления, примыкавшего вначале к «ЛЕФ» Маяковского. Нет среди ста сонетов и упоминания об Осипе Мандельштаме. Да и в целом, рассматривая «Медальоны», читатель видит  сугубо субъективное восприятие творчества тех или иных деятелей культуры Северяниным, а не их объективную критическую оценку. Но именно этим они интересны. 

В сонете о Есенине, вбегавшем «в жизнь рязанским простаком», проходят основные этапы его творческого пути: и влечение к «усладам жизни», и бунт, и издевательство над Иисусом, и кабак…, и снова русская душа.

И богу вновь раскрыл, раскаясь, сени   
Неистовой души
Неистовой души своей Есенин,
Благочестивый русский хулиган.
 

И последнее утверждение Северянина  вряд ли можно воспринимать как истину, – ещё в 1918 году «пророк Сергей Есенин»  «снёсся золотым яйцом» – «Инонией»:

Тело, Христово тело,
Выплевываю изо рта.
 
Не хочу восприять спасения
Через муки его и крест  (…)                   

Я иное узрел пришествие –
Где не пляшет над правдой смерть.

А ведь Есенин нигде и никогда не отказывался от этого стихотворения. Какое уж тут благочестие! 

Порой Северянин выступает адвокатом, не соглашаясь с мнением критики и собратьев по перу. Приведу цитату из дневника А. Блока: «Молодежь самодовольна, "аполитична", с хамством и вульгарностью. Ей культуру заменили Вербицкая, Игорь Северянин и пр. Языка нет. Любви нет. Победы не хотят, мира – тоже. Когда же и откуда будет ответ?» (10 ноября 1915).   Тем не менее,Северянин   посвящает сонет практически забытой  ныне Анастасии Вербицкой (1861 – 1928 гг.).  Признанные критикой «бульварными», романы писательницы, ещё одного юбиляра 2016 года –155 лет со дня рождения,– издавались огромными тиражами и переживали нелёгкое время  и в Советской России: то Наркомпрос требовал их уничтожения, то комиссия Воровского признавала их безвредными, а после убийства Воровского они стали запрещёнными, вопреки поддержке А.В. Луначарского. Северянин же пишет:

К ней свысока относится Парнас,
Её поставив вне литературы (…)
Парнасу вторит Критика: «Она
Способна развратить, всмотритесь в туры
Её идей… (…)
  Находит в ней охотник за бациллой
Разврата то, роднящее с гориллой,
 Чего она не вкладывала в том…
 
«Медальоны»… О ста классических сонетах о писателях, поэтах, композиторах разных эпох и народов можно было бы ещё многое сказать, сопоставляя мир чувствований и оценок Северянина с оценками критиков и собственным восприятием.  Но одно несомненно – этот сборник неоценимый и недооценённый вклад поэта в русскую и мировую культуру. Игоря Северянина не салонным иронистом, «соловьём», «сероптичкой»,  а поэтом, сделала эмиграция так же, как например,  Георгия Иванова. В отличие от последнего Северянин никогда не примыкал к кругу Мережковских, Бердяева и др.  – принципиальных противников советской власти,  хотя никогда и не считал себя эмигрантом. До конца своих дней его  родиной была Россия.
 
Моя безбожная Россия!
Моя священная страна!
 
И:                      
Я – русский сам, и что я знаю?
Я падаю. Я в небо рвусь. 
Я сам себя не понимаю, 
А сам я – вылитая Русь!
 
Во время эмиграции Северянин издавался в Берлине и Юрьеве, Белграде, были «Классические розы», автобиографические романы в стихах, прозаические мемуары…  И печальное предвидение смерти.
 
Я жду. Я готов. Я без лат.
Щит согнут, и меч мой сдаёт.
И жизнь мне лепечет: «назад»...
А смерть торжествует: «вперёд!».
 
Но не забвения. «Мы в Россию вернёмся…», – писал Георгий Адамович. В ностальгическом стихотворении, которое хочется привести полностью, Северянин надеялся, что он не будет забыт родиной.
 
               Как хороши, как свежи были розы
              В моем саду! Как взор прельщали мой!
              Как я молил весенние морозы
              Не трогать их холодною рукой!
                                                Мятлев, 1843 г.
 
В те времена, когда роились грёзы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!
Прошли лета, и всюду льются слезы...
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!
Но дни идут – уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп...
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
 
Он умер 20 декабря 1941 года в оккупированном гитлеровцами Таллине. Роз от его страны в эти драматические дни битвы под Москвой, думаю,  не было. Похоронен он в Таллине, а в дер. Владимировка под Череповцом находится Дом-музей Игоря Северянина. С 1936 по 1940 год Игорь Северянин жил в дер. Саркуля (ныне Кингисепского района Ленинградской области). Его именем названа  улица,  и там проводятся фестивали авторской песни. Конечно, это не «классические розы» в его гроб. Но всё-таки… А в Петербурге нет даже мемориальной доски «королю поэтов». 
Но закончить эту статью мне хотелось бы не на этой грустной ноте, а его «Поэзой правительству» 1920 года.
 
Правительство, когда не чтит поэта
Великого, не чтит себя само
И на себя накладывает вето
К признанию и срамное клеймо.
 
Правительство, зовущее в строй армий
Художника, под пушку и ружьё,
Напоминает повесть о жандарме,
Предавшем палачу дитя своё.
 
Правительство, лишившее субсидий
Писателя, вошедшего в нужду,
Себя являет в непристойном виде
И вызывает в нём к себе вражду.
 
Правительство, грозящее цензурой
Мыслителю, должно позорно пасть.
Так, отчеканив яркий ямб цезурой,
Я хлёстко отчеканиваю власть.
 
А общество, смотрящее спокойно
На притесненье гениев своих,
Вандального правительства достойно,
И не мечтать ему о днях иных...
 
Как актуально звучит и сегодня! Не правда ли?
Санкт- Петербург
 

[1] НЕБОГАТОВ Николай Иванович (1849-1922) - контр-адмирал, командующий 3-й Тихоокеанской эскадрой, отправленной во время рус.-япон. войны 1904- 5 из Балтийского м. на Д. Восток на соединение  со 2-й Тихоокеанской эскадрой. В Цусимском сражении 1905 (14-15 мая) командовал отрядом, а после ранения вице-адм. З. П. Рожественского принял командование рус. флотом, но обеспечить управление им было уже невозможно и Н. только с 4 броненосцами в течение ночи уклонялся от ударов япон. миноносцев. Утром 15 мая отряд был окружен япон. флотом. Несмотря на готовность экипажей принять бой, Н., нарушив традиции рус. флота, сдал корабли противнику и сам попал в плен. По возвращении в Россию предан воен.- мор. суду и в 1906 приговорен к смертной казни, замененной заключением в крепость на 10 лет. Через 2 года помилован. Умер в Москве. Цит. Советская историческая энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия . Под ред. Е. М. Жукова. 19731982.

 

X
Загрузка