Русские хроники Ференца Листа

 

Как писал в свое время Владимир Васильевич Стасов, «не будь Листа на свете, вся судьба новой музыки была бы другая»[1]. Можно уточнить – и судьба русской музыки в частности. Лист не только лично общался со многими деятелями русской культуры[2]. Дважды он приезжал в Российскую империю на гастроли, взбудоражившие современников, о чем свидетельствуют мемуары и пресса того времени. «Русские вояжи» Листа – особая страница его биографии. На ней мы и сосредоточим свое внимание.

 

List_Franz Seraph Hanfstaengl
Ференц Лист
 

В марте 1839 года в Риме в доме князя Дмитрия Владимировича Голицына[3] состоялся концерт, не только вошедший в историю музыки как первый сольный фортепьянный концерт, но и положивший начало связям Листа с Россией. Вот как писал впоследствии об этом событии Стасов: «В начале 1839 года, в числе множества концертов, данных Листом в Риме, особенно выдающуюся роль сыграл концерт, данный им в залах князя Дм. Влад. Голицына, московского генерал-губернатора, проживавшего тогда довольно долгое время в Риме. Устраивал этот концерт, с благотворительной целью, граф Мих. Юрьев. Виельгорский[4], известный тогда русский меломан и композитор-любитель. Публика была самая избранная, в числе ее очень много русской знати, а также посланников разных государств и римских кардиналов. Всего замечательнее в этом аристократическом концерте было то, что Лист все время играл один, не было, кроме него, в продолжение всего вечера, никакого другого музыкального исполнителя или певца. Это была тогда совершенная новость. Никто еще раньше Листа не осмеливался в продолжение целого концерта, занимать собою одним внимание целого собрания слушателей, да еще такого своенравного, причудливого, избалованного и маломузыкального, каким бывает, в большинстве случаев, собрание аристократов. Несмотря, однако же, ни на что, Лист произвел громадное впечатление и унес с собою слушателей. Можно полагать не без основания, что иные из восхищенных русских опять звали Листа в Петербург»[5].

Действительно, приглашения приехать в Россию поступали Листу, имевшему мировую известность, уже неоднократно. Однако, решился он на эту поездку только в 1842 году.

В субботу, 16 (4)[6] апреля, Лист прибыл в Санкт-Петербург. Дата его приезда задокументирована и письмом самого Листа к Мари д’Агу от 16 апреля, и газетными сообщениями[7]. Лист остановился на Михайловской улице в гостинице купца 1-й гильдии Василия Андреевича Клее[8], или как ее еще называли, в гостинице Жана Кулона (в 1850-х годах она получила название «Россия»; ныне на ее месте находится гранд-отель «Европа»).

Уже на следующий день после приезда, 17 (5) апреля Лист дал свой первый концерт при императорском дворе – в концертном зале Зимнего дворца. Перед концертом состоялась краткая аудиенция у Николая I. «... Лист представлялся императору Николаю I, который, едва выйдя в аудиенц-залу и оставив в стороне всех генералов и сановников, тут ждавших, прежде всего обратился к Листу со словами: “Monsieur Liszt, я очень рад видеть вас в Петербурге”, и затем вступил с ним в разговор»[9]. После император лично присутствовал на концерте. Это было большой милостью со стороны монарха, и здесь следует сделать небольшое отступление.

К сожалению, очень многим серьезным и глубоким искусствоведческим работам не хватает, так сказать, историчности, то есть не специальных знаний о своем конкретном предмете исследования, а иногда даже элементарных сведений о действительных исторических реалиях эпохи, об исторических личностях описываемого периода, о текущих исторических событиях. В свою очередь, специалистам-историкам порой недостает понимания, можно даже сказать чувствования специфики мира искусства. При всем этом в своей области и «неэмоциональная» историческая монография, и «неисторичная» искусствоведческая остаются вполне авторитетными. Единственным минусом в данном случае может явиться неосознанное создание различных мифов, которые впоследствии укореняются в сознании большинства тем прочнее, чем талантливее были породившие их сочинения.

Результатом именно таких мифов и стали, с одной стороны «тиран и деспот» Николай I, а с другой – «олицетворение борьбы с проклятым царским режимом» Ференц Лист. Почти аксиомой ныне воспринимаются клише о «полицейском произволе», «разгуле реакции», «подавлении прогрессивного искусства в николаевской России». Точно также без всяких попыток разобраться в причинах и следствиях говорится и пишется о «пламенном музыканте-революционере», априори находящемся в непримиримом конфликте с «черствым и бездушным всесильным самодержцем». Однако считать так – это как раз и значит находиться в плену антиисторических мифов.

Мы не случайно обратились к вопросу восстановления исторической правды именно в связи с листовскими гастролями в Россию. Зарубежным биографам Листа объективно не хватает должных знаний русской истории; отечественные же историки о Листе почти не писали, а музыковеды не считали нужным выходить за рамки собственной специализации. Попробуем, наконец, соединить и примирить «разум и чувства».

Начнем с того, что еще в 1829 году Лист познакомился с трудами «сурового аббата» Фелисите Робера де Ламенне (Lamennais; 1782 – 1854). Этот философ, один из основоположников так называемого христианского социализма, ратовал за обновление и улучшение существующего общественного строя не через политические реформы и революционные потрясения, но посредством христианской любви и нравственного самосовершенствования каждого индивидуума. Эволюция философии Ламенне настолько сложна и многогранна, что нам придется выделить лишь те ее грани, которые имеют непосредственное отношение к формированию мировоззрения Листа.

Итак, Ламенне начинал как сторонник христианской (читай, католической) монархии и рьяный противник идей Великой французской революции. Но постепенно он отошел на позиции либерализма, основным критерием истины по-прежнему считая католицизм. По мнению Ламенне, «государство не может существовать без религии, религия – без Церкви, Церковь – без Папы». При этом Церковь должна быть свободна от государства. Чтобы достичь этой свободы Ламенне предложил отказаться всему духовенству от государственного жалованья, а Папе – от светской власти.

Не мысля существование цивилизованного общества без религии, Ламенне считал, что любая законная власть непосредственно исходит от Бога и им же освящается. Следовательно, власть без истинного Бога есть лишь «деградирующая империя» и «общество рабов и тиранов». Именно под этим лозунгом Ламенне выступил как борец за права всех католиков – носителей единой истиной веры. В первую очередь им двигало сочувствие к зависимому положению трех католических народов – поляков, бельгийцев и ирландцев. Во главу угла им была поставлена идея борьбы за свободу народа, исповедовавшего истинную веру, от власти еретического, а, следовательно, деспотичного правителя. Таким образом, российский император, король Нидерландов и английский король были объявлены Ламенне тиранами, но не по своей сущности, а лишь по принадлежности к «еретической» религии. В 1834 году в свет вышел основополагающий труд Ламенне «Слова верующего» (Paroles d’un croyant), в котором он высказался предельно ясно: сатана, а в его лице и все деспоты, покоряет народы с помощью силы (читай, армии); но народы должны противопоставить сатане свое естественное право – право на свободу, основой для чего должна стать всепоглощающая любовь к Богу. «Бог и свобода» – основа основ философии Ламенне. (Кстати, «Слова верующего» нашли живейший отклик в Венгрии и в свое время в числе прочего были подняты на знамя национально-освободительного движения венгерского народа.)

Именно эти идеи Ламенне и явились основной причиной изначальной антипатии Листа к российскому императору Николаю I, которого он еще задолго до знакомства с ним стал считать априори тираном. А поддержка Листом Польского восстания 1830 – 1831 годов[10] – одного из самых болезненных событий для Николая I – лишь углубила пропасть, разделявшую этих людей. И личность самого монарха для Листа не играла никакой роли, как, в свою очередь, личность композитора не играла роли для императора. Их конфликт был рожден не на социальной, а на религиозной почве и инспирирован проповедническими трудами аббата Ламенне, что чаще всего совершенно упускается из вида.

Теперь несколько слов о «русском полицейском произволе», всячески препятствующем свободным гастролям европейской знаменитости с помощью «ужасного» Третьего отделения в целом и не менее «ужасного» графа Александра Христофоровича Бенкендорфа (1783 – 1844) в частности. Обратимся к фактам. Функции Третьего отделения далеко не ограничивались политическим сыском. Так, главной задачей этого ведомства являлся сбор сведений и составление на их основе анализа общего положения в стране, включая такие задачи как, например, необходимость строительства железной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом или государственной заботы о народном здравоохранении. При этом «максимальное число служащих Третьего отделения во время А.Х. Бенкендорфа составляло 32 человека. Уместно попутно заметить, что в огромной Империи в эпоху так называемой “мрачной николаевской реакции” жандармский корпус насчитывал всего 5164 человека. И это на всю необозримую Империю, протянувшуюся от Польши до Аляски! Для чиновников Третьего отделения на дела, связанные с политическими преступлениями, приходилась лишь малая часть повседневных занятий. Ежегодно сюда поступали тысячи прошений, каждое из которых подлежало рассмотрению. В отдельные годы этот показатель далеко превышал десятитысячный рубеж»[11].

В свете вышесказанного довольно абсурдным выглядит предположение, что за приехавшим музыкантом устанавливалась и безостановочно велась какая-то особая слежка. Необходимо учитывать, что за всеми иностранцами, пребывающими в Российскую империю, законодательно устанавливался надзор, который не стоит демонизировать. «Под надзором за иностранцами в Российской империи подразумевается деятельность государственных органов, наделенных полномочиями по контролю исполнения предписаний законов, иных нормативных актов в отношении иностранцев в целях обеспечения безопасности государства и защиты интересов его подданных... это “одна из форм деятельности государственных органов по обеспечению законности” (курсив мой – М.З.)»[12].

Лист не был исключением из общего правила.

 

Александр Васильевич Поляков. Портрет Николая I.
 Император Николай I
 

Теперь обратимся к самой личности «самодержца-тирана». Стало уже своеобразной традицией изображать Николая I, как «могильщика русской культуры», «черствого и ограниченного солдафона», лучшей музыкой для которого являлись военные марши. И этот миф абсолютно далек от действительности. Император еще в юности получил добротное музыкальное образование, играл на нескольких музыкальных инструментах, прекрасно танцевал, тонко чувствовал церковную музыку и иногда лично пел в церковном хоре. Особое место в музыкальных пристрастиях монарха отводилось русской музыке, в частности он очень высоко ценил (и тому сохранились документальные свидетельства) оперное творчество М.И. Глинки. Да, европейское искусство он при этом не жаловал, и творчество Листа действительно оставило Николая I практически равнодушным в отличие от императрицы Александры Федоровны, слушавшей его игру неизменно «со слезами на глазах» и всячески ему покровительствующей. Но в данном случае речь идет лишь о принципиальных эстетических разногласиях, говорящих, в первую очередь, о патриотических предпочтениях монарха.

Лист, будучи глубоко верующим католиком, никогда не был политиком, и его субъективные политические симпатии и антипатии строились преимущественно на патриотической и гуманистической основе. Эта позиция, будучи в целом последовательной и логичной, порой приводила Листа, на первый взгляд, к алогичным поступкам. Так Лист, демонстрируя в разное время лояльность к другим монархиям, например, к тому же «еретическому» английскому двору, явно противопоставил себя российскому монарху, в частности «по польскому вопросу». Но дело в том, что его родная Венгрия по своему положению была близка к положению Польши, с той только существенной разницей, что находилась в составе католической империи. А значит, в глазах аббата Ламенне и Листа положение Польши было гораздо тяжелее. При этом, поддерживая поляков, Лист все-таки, в первую очередь, имел в виду поддержку национально-освободительного движения собственного народа.

Считать, что в отношениях Листа и Николая I была замешана политика, другими словами, политическое устройство государства, значит подпадать под власть принципиальной ошибки. Разногласия музыканта и императора являли собой конфликт исключительно патриотических и религиозных, но никак не политических интересов.

Вообще называть эти взаимоотношения конфликтом в прямом смысле слова – слишком уж большое преувеличение; музыкант и император находились на абсолютно разных социальных уровнях, если не сказать, полюсах, чтобы рассуждать о самой возможности каких бы то ни было «конфликтах» между ними. Другое дело, что Николай I не мог остаться равнодушным к проявлениям принципиальных пристрастий Листа, уже известным в России и не без оснований расцененным как антироссийские. Кстати, через год после петербургских гастролей Листа ждал триумф в Варшаве, фактически вылившийся в народно-патриотическую, опять же антироссийскую манифестацию. Но даже после этого Лист вторично был беспрепятственно впущен в Российскую империю!

Лучше всего сложившуюся ситуацию беспристрастно описал Стасов в брошюре «Лист, Шуман и Берлиоз в России»: «В своей биографии Листа Лина Раманн[13] рассказывает, будто во время пребывания Листа в Петербурге император Николай выразил желание, чтоб Лист играл в ежегодном великопостном концерте в пользу инвалидов (между которыми тогда еще было немало ветеранов 1812 года), и будто бы Лист отказался, сказав: “Я обязан Франции своим воспитанием и своею знаменитостью. Поэтому мне невозможно петь в одном хоре с ее победителями”; далее, что будто бы император Николай остался очень недоволен таким ответом и велел ему сообщить, под рукой, что, дескать, императору очень не нравятся и его длинные волосы, и его политические мнения (сочувствие к полякам), на что Лист, гордо улыбаясь, отвечал: “Я отрастил себе волосы в Париже и обрежу их тоже только в Париже; что же касается моих политических мнений, то у меня их нет и не будет, пока не буду в состоянии выставить 300000 штыков для их поддержания”. Этого анекдота невозможно считать ничем другим, кроме нелепой сказки. Никогда император Николай не занимался устройством концертов и не пускался в полемические рассуждения о волосах и политических мнениях. (Курсив мой. – М.З.) Он отдавал только приказания, приводившиеся немедленно в исполнение. Можно предполагать, что все эти несообразные анекдоты имели своим исходным пунктом то, что император Николай мало любил музыку и редко присутствовал на концертах[14]. Листа он слышал очень мало, так что <…> петербургский двор разделился тогда на два лагеря: военный, который вместе с императором игнорировал Листа, и музыкальный, который вместе с императрицею (и великою княгинею Еленою Павловной) обожал Листа и стремился его слушать»[15].

Но как же можно при всем том ставить в вину главе государства «недостаточное почтение» к таланту, мягко говоря, недружественному, и расценивать это как «недалекость тирана-солдафона по отношению к прогрессивному искусству»?! Лист беспрепятственно въехал в страну, в его распоряжение были предоставлены лучшие сцены и концертные площадки, пресса писала восторженные рецензии. Более того, Николай I не только не запретил и последующие гастроли музыканта в Российской империи, но, повторяем, лично присутствовал, несмотря на свою нелюбовь к западной музыке, на нескольких концертах Листа в Санкт-Петербурге, чего делать был совершенно не обязан! Уже одним своим присутствием на концерте император давал Листу своеобразную индульгенцию. Видя своего монарха среди зрителей, и все высшее петербургское общество посчитало долгом принять участие в чествовании иностранной знаменитости. А уж супруга Государя, императрица Александра Федоровна, вообще оказывала открытую поддержку гениальному музыканту. И все это – «немилость двора»?

Смог ли Лист беспристрастно оценить оказанную ему честь? Чтобы не создавать ложного впечатления «русофобства» Листа, заметим сразу, что, согласно собственным признаниям Листа и многочисленным воспоминаниям его современников и биографов, в частности Янки Воль[16], он «сильно любил все русское... В Риме я в первый раз услыхала от него имя Антокольского, знаменитого русского скульптора... Лист следил с великим вниманием за успехами молодой русской школы, музыкальной, художественной, литературной. Он говорил, что в России не сказано еще и первого слова всего того, что почти совершенно уже истощено на Западе. Перед Россией лежит еще более интеллектуальных горизонтов, чем земель, требующих эксплуатации. Из России придут все нововведения во всех отраслях науки, искусства, литературы»[17].

Лист всегда с любовью и вниманием относился к русской культуре и был дружен с многочисленными ее представителями. О симпатиях к России свидетельствует и активная пропаганда им произведений русской музыки, и количество учеников Листа русского происхождения. Можно смело утверждать, что для Листа искусство было в приоритете перед любыми политическими коллизиями, а следовательно, и говорить об искренней любви Листа к России вполне правомочно.

Но вернемся, наконец, к успеху придворного концерта 16 (4) апреля, который был полным. Слухи о «чудо-музыканте» распространялись по всему городу. Накануне первого публичного выступления Листа в Санкт-Петербурге газеты захлебывались в предвкушении сенсации: «Завтра! Завтра! в среду (8 апреля) мы наконец его услышим. Его – разумеется Листа: о каком же другом музыканте можно говорить, когда он здесь?»[18].

19 (7) апреля Лист был принят в доме графов Виельгорских, Михаила и Матвея. Именно здесь Лист впервые лично встретился и с Михаилом Ивановиче Глинкой, и с Владимиров Федоровичем Одоевским[19].

Интересно отметить, что Глинка далеко не сразу оценил исполнительское мастерство Листа. По воспоминаниям Стасова, «Глинка без малейшего затруднения отвечал, чти иное Лист играет превосходно, как никто в мире, а иное пренесносно, с префальшивым выражением, растягивая темпы и прибавляя к чужим сочинениям, даже к Шопену и Бетховену, Веберу и Баху, множество своего собственного, часто безвкусного и никуда не годного, пустейших украшений»[20]. Справедливости ради, следует отметить, что если Глинка был в то время абсолютно сложившейся творческой личностью, то Лист, как композитор, еще только нащупывал свой путь и даже не приступил к созданию своих главных сочинений. Для Глинки он был только исполнителем и не удивительно, что именно исполнением собственных произведений Глинки Лист вскоре сумел «перетянуть» русского композитора на свою сторону.

В назначенный день, 20 (8) апреля, состоялся первый, уже публичный, концерт Листа в зале Дворянского собрания. Общие для многих зрителей впечатления от концерта лучше всего передали музыкальный критик Стасов и композитор Серов[21].

«Мы оба с Серовым уже часа за два до начала, назначенного в 2 часа дня, забрались в залу Дворянского собрания... С первой же минуты мы были поражены необычным видом залы. Была поставлена маленькая четырехугольная эстрада на самой середине залы, между царской ложей и большой противоположной ей ложей... На этой эстраде помещалось два рояля[22], концами врозь, и два стула перед ними: ни оркестра, ни инструментов, ни нот, никаких других музыкальных приготовлений во всей зале не было видно. Скоро зала стала наполняться, и тут я увидал, в первый раз своей жизни – Глинку... Мы с Серовым были после концерта как помешанные, едва сказали друг другу по нескольку слов, а поспешили каждый домой, чтобы поскорее написать один другому свои впечатления, свои мечты, свои восторги... Тут мы, между прочим, клялись один другому, что этот день 8-го апреля 1842 года отныне и навеки нам священен и до самой гробовой доски мы не забудем ни одной его черточки. Мы были как влюбленные, как бешеные. И не мудрено. Ничего подобного мы еще не слыхивали на своем веку, да и вообще мы никогда еще не встречались лицом к лицу с такою гениальною, страстною, демоническою натурой, то носившуюся ураганом, то разливавшуюся потоками нежной красоты и грации»[23].

Серов в свою очередь писал Стасову: «Вот уже почти два часа, как я оставил залу, а все еще вне себя: где я? где мы? что это, наяву или во сне! неужели я точно Листа слышал? Надобно покаяться: я ожидал многого по описаниям, предчувствовал многое по какому-то неведомому убеждению, но действительность далеко за собою оставила все надежды! Счастливы, истинно счастливы мы, что живем в 1842 году, когда на свете есть такой исполнитель, и этот исполнитель заехал в нашу столицу и нам довелось его слышать... О, как я счастлив, какое сегодня торжество, как будто весь Божий свет смотрит иначе! И все это наделал один человек своим исполнением! О, как велика великость в  музыке!... Да, теперь я понимаю, отчего Лист избрал себе инструментом пиано, и отчего он только исполнитель! Теперь я понимаю, что значит исполнять и что значит музыка»[24].

Трудно что либо добавить к этим двум восторженным отзывам не просто слушателей, но слушателей-профессионалов, мнение которых было во многом определяющим для музыкальной общественности Российской империи того времени.

На следующий день, 21 (9) апреля, Лист вновь играл в доме графов Виельгорских. Музыкальное собрание почтила своим присутствием императрица Александра Федоровна.

А вечером его принимал у себя Владимир Федорович Одоевский. Среди гостей снова был Михаил Иванович Глинка. Тогда же Лист впервые познакомился с музыкой русского гения, сыграв с листа интродукцию «Руслана и Людмилы». Присутствующие отмечали глубину исполнения и полное проникновение в художественный смысл произведения. Сам автор был, наконец, покорен и признал за Листом большой и музыкально-чуткий талант. Сам же Лист сразу и навсегда полюбил музыку Глинки. Правда, в этот приезд он еще только «пробовал ее на вкус», ограничившись импровизациями на глинкинские темы.

Михаил Иванович Глинка
 

«Русский композиторский урожай» Листа 1842 года составили транскрипции романса Михаила Виельгорского «Любила я»[25], «Две русские мелодии. Арабески» (Deux mélodies russes. Arabesques), первая из которых – «Соловей» Алябьева (Le rossignol, air russe d’Alabieff), а вторая – «Цыганская песня» (Chanson bohémien) по песне Булахова «Ты не поверишь, как ты мила». Кроме того, Листом была написана «Мазурка для фортепьяно, сочиненная любителем из Санкт-Петербурга. Парафраза Ф. Листа» (Mazurka pour piano composée par un amateur de St. Pétersbourg, paraphrasée par F. Liszt). Под именем «любителя из Санкт-Петербурга» скрывается Бергард Густав фон Ленц (1819 – 1884), младший брат друга и ученика Вильгельма фон Ленца[26].

22 (10) апреля Лист играл во дворце внука Павла I принца Петра Георгиевича Ольденбургского[27]. Об этом вечера вспоминал присутствующий на нем Вильгельм фон Ленц: «Никогда не изладится из памяти моей впечатление, произведенное на меня его игрой после 14-летнего перерыва!.. Лист играл у Принца свое удивительное переложение – секстет из “Сомнамбулы” и “Приглашение к танцу” Вебера... Видя мое неподдельное изумление, Лист потрепав меня по плечу, сказал: “Да, с тех пор как Вы познакомили меня в Париже с сочинениями Вебера, я сделал некоторые успехи”»[28].

Вечером того же дня Лист вновь играл для всей императорской семьи по приглашению императрицы Александры Федоровны.

23 (11) апреля состоялся второй публичный концерт Листа в зале Дворянского собрания, после которого он писал Мари д’Агу: «Зал был полон примерно на две трети, что с точки зрения дохода намного больше того, что дают другие хорошие и превосходные концерты (билет на концерт Листа стоил 15 рублей; цена чрезвычайно высокая. – М.З.). На этот раз присутствовал и Его Величество царь, что является исключительной честью»[29].

25 (13) апреля началась Пасхальная неделя. Публичные концерты были запрещены, но Листу не удалось сделать перерыв в напряженном гастрольном графике. Вплоть до 4 мая (22 апреля), на которое был назначен третий публичный концерт, он был вынужден ежедневно играть в частных домах и общаться с огромным количеством людей.

7 мая (25 апреля) в зале Дворянского собрания Лист принял участие в благотворительном концерте Филармонического общества в пользу частных школ Санкт-Петербургского патриотического общества, патроном которого являлся принц Ольденбургский; 10 мая (28 апреля) дал четвертый публичный концерт в зале Энгельгардт[30]. 12 мая (30 апреля) Лист играл на благотворительном концерте в пользу Санкт-Петербургской детской больницы. 17 (5) мая состоялся пятый публичный концерт Листа в зале Энгельгардт.

Нельзя обойти молчанием очередное проявление благородной и чуткой натуры Листа. В ночь с 16-го на 17 мая Гамбург постигла трагедия. Чудовищный пожар уничтожил практически весь старый город; сгорело более 2000 домов, жители которых остались без крова. Вскоре скорбная весть достигла Санкт-Петербурга. Лист одним из первых откликнулся на чужую беду. 22 (10) мая он дал благотворительный концерт, весь сбор от которого (40000 рублей) отправил погорельцам. Чужого горя для Листа никогда не бывало.

Шестой публичный концерт Листа состоялся 27 (15) мая в зале Дворянского собрания. На следующий день был назначен прощальный концерт. Он прошел в доме графов Виельгорских и был назван современниками «величайшим из музыкальных утр». Вечером того же дня Лист на пароходе отбыл из Кронштадта в Любек. Первые гастроли Листа в России завершились.

«Значение концертов, данных Листом в Петербурге, трудно переоценить. Во-первых, они явились первым шагом Листа на пути установления непосредственной связи с русской музыкальной культурой... Во-вторых, они по-своему содействовали росту русской музыкальной культуры»[31]. Другими словами, Лист узнал и полюбил Россию, а Россия узнала как самого Листа, так и то новое искусство, которое он нес с собой и олицетворением которого являлся. Уезжая, Лист твердо вознамерился вернуться и посетить не только Санкт-Петербург, но и Москву.

(Окончание следует)

 

[1] Стасов В.  Искусство XIX века. // Избранные сочинения в трех томах. М., 1952. Т. III. С. 691.

[2] См. например: Стасов В.В. Лист, Шуман и Берлиоз в России. СПб., 1896; Зилоти А.И. Мои воспоминания о Листе. СПб., 1911; Бородин А.П. Воспоминания о Ф. Листе. М., 1953; Уколова Е., Уколов В. Гастроли Листа в России. Иллюстрированная хроника. М., 2011; Habet A. Borodin and Liszt. 1. Life and Works of a Russian Composer. 2. Liszt, as Sketched in the Letters of Borodin. London, 1896.

[3] Голицын Дмитрий Владимирович (1771 – 1844), светлейший князь (1841), русский военный и государственный деятель; участник Наполеоновских войн (генерал от кавалерии); московский генерал-губернатор (1820 – 1844). В этой должности посвятил себя восстановлению Москвы после великого пожара. В частности, при нем строились здания Большого и Малого театров; начато строительство храма Христа Спасителя; открыты Первая градская и Ново-Екатерининская лечебницы; сооружены Триумфальные ворота у Тверской заставы.

[4] Виельгорский Михаил Юрьевич (1788 – 1856), граф, русский композитор и музыкальный деятель; старший брат виолончелиста и также видного музыкального деятеля Матвея Виельгорского (1794 – 1866). Дом Виельгорских в свое время был настоящим музыкальным центром. В нем бывали Роберт Шуман, Ференц Лист, Гектор Берлиоз и др. Виельгорского высоко ценили Джоакино Россини, Михаил Иванович Глинка, Александр Николаевич Серов и Владимир Федорович Одоевский.

[5] Стасов В.В. Лист, Шуман и Берлиоз в России. СПб., 1896. С. 5 – 6.

[6] Учитывая различия в датировке в российской прессе и мемуаристике и у самого Листа, считаем необходимым приводить обе даты, чтобы избежать любой возможной путаницы.

Сам Лист никогда не использовал юлианский календарь (т.н. старый стиль), поэтому в случаях, когда указана только одна дата, ее следует читать по григорианскому календарю.

[7] См. в частности «Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции»», № 28 от 7 апреля 1842 г.

[8] См.: Всеобщая адресная книга С.-Петербурга, с Васильевским островом, Петербургской и Выборгской сторонами и Охтой: В 5 отд-ниях / [С предисл. Гоппе и Корнфельд]. СПб., 1867 – 1868. Раздел IV. Специальные занятия и ремесла. С. 37.

[9] Стасов В.В. Лист, Шуман и Берлиоз в России. СПб., 1896. С. 8.

[10] Польское восстание 29 ноября 1830 г. – 21 октября 1831 г., национально-освободительное восстание против власти Российской империи на территории Царства Польского, Литвы, частично Белоруссии и Правобережной Украины. По своей сути его можно сравнить с венгерским антиавстрийским восстанием 1848 – 1849 гг. Во всей Европе восстание было встречено с большим сочувствием, а его поражение воспринималось как национальная трагедия польского народа. В частности именно такое отношение к польским событиям выразили В. Гюго, Г. Гейне и П.-Ж. Беранже. В России, естественно, преобладали противоположные настроения; особенно показательными в этом отношении стали два стихотворения А.С. Пушкина: «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Стихотворение «Клеветникам России» обращено к депутатам французской палаты и французским журналистам; «Бородинская годовщина» написана по поводу взятия предместья Варшавы Праги 26 августа 1831 года – в день годовщины Бородинской битвы.

 
[11] Боханов А.Н. Николай I. М., 2008. С. 123.
[12] Тихонова А.В. «Надлежаще смотреть…» Надзор за иностранцами в Российской империи (1801–1861). Смоленск, 2013. С. 9.
[13] Лина Раман (Ramann; 1833 – 1912), музыкальный писатель и педагог. Автор трехтомной биографии Листа, начатой еще при жизни композитора, который успел собственноручно внести правку в текст первого тома (первый том, освещающий события 1811 – 1840 гг., увидел свет в 1880 г.; второй – с 1841-го по 1847 г. – вышел уже после смерти Листа в 1887 г.; третий, фактически являющийся второй частью второго тома, – в 1894-м).
[14] Насчет музыкальных предпочтений Николая I мы уже говорили выше. А при общих нечастых посещениях музыкальных мероприятий – было бы странно, если бы глава государства проводил много времени в театрах и концертных залах – тем ценнее было его присутствие на концертах Листа.
[15] Стасов В.В. Лист, Шуман и Берлиоз в России. СПб., 1896. С. 45 – 46.
[16] Воль Янка (Wohl; 1846 – 1901), венгерская писательница и художественный критик. В последние годы жизни Листа была его чтицей и даже исполняла обязанности секретаря. Автор воспоминаний о Листе, изданные на английском и немецком языках: François Liszt: recollections of a compatriot. London, 1887; Franz Liszt. Erinnerungen einer landsmännin, von Janka Wohl. Jena, 1888.
[17] Стасов В.В. Венгерец и венгерка о Листе // Собрание сочинений В.В. Стасова. 1847 – 1886. СПб., 1894. Т. III. С. 516.
[18] Цит. по: Уколова Е., Уколов В. Гастроли Листа в России. Иллюстрированная хроника. М., 2011. С. 47.
[19] Одоевский Владимир Фёдорович (1803 – 1869), князь, русский писатель, философ, педагог, музыковед. Серьезно занимался собиранием и сохранением русского музыкального наследия, прежде всего, православной церковной музыки.
[20] Стасов В.В. Лист, Шуман и Берлиоз в России. С. 11.
Нелицеприятный отзыв об игре Листа Глинка оставил и на страницах своих «Записок», где, в частности, признавался, что ставит исполнительский талант Фильда и Тальберга, незадолго до Листа также гастролировавшего в России, несравненно выше.
[21] Серов Александр Николаевич (1820 – 1871), русский композитор и музыкально-общественный деятель. В своем творчестве являлся приверженцем вагнеровских принципов музыкальной драмы, которые отстаивал и в своих критических работах. Один из основоположников русской музыкальной критики.
[22] Один из них был изготовлен фирмой Эрара, а второй принадлежал фирме Лихтенталя.
Лихтенталь Герман (Lichtenthal; 1795 – 1854), бельгийский фабрикант роялей. С 1840 г. жил в Санкт-Петербурге, где открыл собственную фабрику по производству роялей на Фонтанке. Качество его инструментов, с которым Лист впервые познакомился в Санкт-Петербурге, он впоследствии ценил чрезвычайно высоко.
[23] Стасов В.В. Автобиография // Собрание сочинений В.В. Стасова. 1847 – 1886. СПб., 1894. Т. III. С. 1674, 1676.
[24] Письмо Серова к Стасову цит. по: Русская старина. 1876, апрель, № 4. С. 869.
[25] В 1843 г. Листом была написана вторая редакция этого произведения.
[26] фон Ленц Кристиан Вильгельм, или Ленц Василий Федорович (1808 – 1883), русский пианист и музыкальный писатель (писал на французском и немецком языках). Был учеником И. Мошелеса и Ф. Листа. Наибольшую известность получил, благодаря своим трудам о Л. ван Бетховене: Beethoven et ses trois styles (СПб., 1852) и Beethoven, eine Kunststudie in 5 Bänden (Kassel u. Hamburg, 1855 – 1860).
[27] Ольденбургский Петр Георгиевич (1812 – 1881), российский военный и государственный деятель; Его Императорское Высочество (1845); генерал от инфантерии (1841); член Государственного Совета.
[28] Цит. по: Уколова Е., Уколов В. Указ. соч. С. 59.
[29] Цит. по: Надор Т. Если бы Лист вел дневник... Будапешт, 1977. С. 129.
[30] Ныне Малый зал Филармонии.
[31] Мильштейн Я. Лист. Т. 1-2. М., 1956. Т. 1. С. 160.

X
Загрузка