Онтологические прогулки

Вот принято смеяться над анекдотом про слона. Про то, как слепые
ощупывали его. И как один сказал, что слон – это веревка,
другой – что шершавый столб, и так далее.

Оно, возможно, в смысле слепых – смешно. А вот в смысле слона – не
очень. Потому что проблема-то слона остается!.. И я
по-прежнему не знаю, что это такое.

Философы считают, что Василий Васильевич Розанов был философом. Но я
не очень хорошо знаю, что такое «философ»… Крупное
африканское животное?.. Вроде жирафа?..

Мне он грешным делом казался литературным критиком – лучшим из
писавших о Лермонтове, Гоголе и Достоевском, но о том, что такое
«литературный критик», я имею едва ли лучшее представление…
Особенно после этих его слов: «…Литературность ужасна;
литературность души, литературность жизни. То, что всякое
переживание переливается в слово: но этим оно и кончается – само
переживание умерло, нет его. Температура человека остывает от
слова. От этого после «золотых эпох» в литературе наступает
всегда глубокое разложение всей жизни, ее апатия, вялость,
бездарность… Нужна вовсе не «великая литература», а великая,
прекрасная, полезная жизнь. А литература может быть и
кой-какая, на задворках».

Любопытно, что пользователи интернет-сервиса «Живой Журнал»,
предназначенного для удобнейшего переливания переживаний в слова
(никаких творческих мук, нравственных сомнений и издательских
барьеров – просто нажми на кнопку) – так вот, эти самые
пользователи, у которых я спрашивал, кто такой Розанов, дружно
ответили, что именно он был их предтечей.

Ницшеанцы и атеисты считают Розанова если не атеистом, то как
минимум ницшеанцем. «Атомные православные» считают его атомным
православным. Гомофобы – скрытым гомосексуалистом.
Гомосексуалисты – маскирующимся гомофобом. Антисемиты –
молодчагой-антисемитом. Евреи – таки евреем. А поклонники Фрейда – стихийным
фрейдистом, пусть не по-немецки бессмысленным, но зато
вполне по-русски размашистым и беспощадным.

А писатель Михаил Михайлович Пришвин считал Василия Розанова своим
учителем географии…

* * *

Психологи-когнитивисты, изучающие человеческое сознание, считают
Василия Розанова психологом-когнитивистом. Все-таки его первый
труд назывался «О понимании». Он был посвящен следующему
вопросу: почему мир устроен, что его можно понять? Ведь
человеческое сознание – это только частичка мира, а мир – вон он
какой большой, так как же можно будучи частичкой понять
целое?..

Ответ был дан примерно такой: все познаваемое – заранее содержится в
понимании, только пока в закрытой и непознанной форме;
«понимание завершает деятельность разума и дает ему успокоение»…

Иными словами – понять непознанное нельзя, а понять можно только то,
что уже внутри. Понять можно только себя...

Вот оно, выдающееся открытие: слон – был – слеп!

Он был не веревкой, не столбиком – он был слепым!

Дотронуться до другого и сказать: «Мне кажется, это я», – вот что
значит понять другое.

Понять себя в другом – означает полюбить его.

Отсюда – только шаг до прозрения.

Полюбить другого – означает полюбить Бога.

Ведь соединиться с чем-то – значит почувствовать себя ЦЕЛЫМ. А
«целое» – это как раз Он и есть. Стать другим – означает стать
Богом. Означает – понять всё. Только это «завершает
деятельность разума и дает ему успокоение».

* * *

А поскольку юбилейной речи нельзя быть такой непонятно-умной,
закончу ее попроще. Конечно, Розанов был не философом, не
публицистом и даже не литературным критиком. Этого слишком мало:
слон – не веревочка.

Очевидно, что Розанов был Писателем, потому что только Писатель
может оказаться в России всем известным философом и пережившим
свое время публицистом.

Почему же в таком случае он не написал художественных произведений?
Ну, это как сказать…

Ведь Розанова помнят не за его «большие труды»: «Красота в природе и
ее смысл», «Сумерки просвещения», «Природа и история»,
«Семейный вопрос в России»… Его знают и помнят благодаря другим
книгам: «Опавшие листья», «Последние листья», «Уединенное»,
«Сахарна»... Это были книги о самом себе. Есть
обстоятельство, помешавшее Розанову заняться написанием классического
романа – «романа с героем». А именно: Розанов сам был
литературным героем.

Он был классическим героем русской литературы – но героем без
автора, героем, обладающим собственным, не позаимствованным у
автора, сознанием.

Он был героем Гоголя – трогательным и хрупким «старосветским
помещиком», восторженно и просветленно умиляющимся веточке укропа
на малосольном огурце, но вместе с тем с гоголевской
горячностью рассуждающим о наилучшем устройстве Отечества. Он был
«диалогическим» героем Достоевского: разбитым на части, как
разобранный для наглядности сложный механизм, совмещающим в
себе и неудавшегося сверхчеловека Раскольникова и удавшегося,
да плохо кончившего Ставрогина, и казнящего Порфирия
Петровича, и прощающую Сонечку, и кающегося Мармеладова, и
окаянного Лужина…

Герой романа не мог написать романа о себе самом. Он просто
записывал свои чувства и мысли. Но по этим записям мы и узнали его.
И полюбили, и возненавидели, и стали презирать, и возмечтали
быть на него похожими…

Всё как положено – с героем романа.