Питерцы

Существует мнение, что москвичи – это конченные гондоны. Жадные,
нечистые на руку самодовольные снобы. Москвич готов тебя кинуть
в любую минуту. С ним невозможно иметь дела. Хуже москвичей может
быть только птичий грипп, который вот-вот мутирует, размножится
и поубивает всех на хер.

В противовес москвичам, питерцы – милейшие люди. Они интеллигентны,
воспитаны, полны приязни ко всем людям вне зависимости от прописки
и национальности. Они последние носители Культуры, почти каждый
из них – музыкант, каждый второй – поэт, каждый третий – писатель,
а художников столько, что если поставить их одного за другим,
выстроились бы разноцветная гамазящая толпа до самого Архангельска.
Наши люди, короче.

То же и города: Москва – грязный, шумный мегаполис с бестолково
бегущими куда-то людьми. Тебе хамят в трамваях, не продают хлеб
в гастрономах, не пускают в метро, давят автомобилями и пытаются
выжить тебя за пределы кольцевой автодороги МКАД. Напротив, в
Питере все вежливы и дружелюбны. Питерец – смесь пролетарского
добродушия и присущего интеллигенции такта. Если питерца спросить,
где у них дом Бродского, тебя проводят хоть из Пулково до самого
подъезда этого дома, по дороге угостят пивом, да ещё и стихи тебе
почитают.

Кажется, тогда, в девяносто восьмом, я приехал с такими мыслями
в Питер жить.

Помню, первое, чему я удивился – красный цвет земли. Земля была
желтой, розоватой, ржавой – но только не чёрной, как в Краснодаре,
откуда я только что приехал. Меня встречал водитель: неразговорчивый
усатый мужик, похожий на бобра из мультфильма «Ну, погоди!». Мужик
долго с матерками куда-то меня вёз. Переезжая трамвайные рельсы,
машина предсмертно хрипела. Позже выяснилось, что от вокзала до
места, куда мы ехали, пешком идти ровно восемь минут.

Мужик высадил меня во дворе полуразрушенного дома. В пяти метрах
от входа в офис, где мне предстояло работать, прели мусорные баки.
Мусора в них было – как мороженого в вафельном стаканчике: с горкой.
На вершине одной из горок деловито копошилась крыса.

Тех, кто работал в самом офисе, можно было охарактеризовать точно
так же: они деловито копошились. Они ходили от стола к столу,
перебирали бумаги, всматривались в их содержимое, шевеля губами.
Затем раскладывали бумаги по своим местам и шли в подвал пить
чай. В подвале нестерпимо пахло канализацией. Сотрудники мои пили
чай вприкуску с конфетами, так же деловито и неторопливо, как
только что наверху перебирали бумаги. За чаем, они говорили о
погоде. БЛЯДЬ, ОНИ ГОВОРИЛИ О ПОГОДЕ! Допив чай, поднимались наверх,
где снова копались в бумагах. Иногда кто-нибудь из них звонил
клиентам. Выглядело это следующим образом: решившийся сотрудник
становился рядом с телефонным аппаратом и оглядывал присутствующих.
Те откладывали бумаги в сторону и воззривались на звонящего. Звонящий,
морщась, набирал телефонный номер и говорил:

– Алло... Николая Ивановича... Николай Иванович? Это Сивко. СИВ-КО.
Есть информация? Понял... Понял...

Информации, как правило, не было. Трубка вешалась, и все возвращались
к бумагам.

Среди них был некто Немцев, Дмитрий Немцев. Это был длинный, худой,
похожий на богомола молодой человек с мешками на анемичном лице.
Присаживаясь на стул, Немцев складывался, как перочинный нож.
Говорил Немцев медленно и улыбаясь. На перерыве он показал мне
«МакДональдс». Ближе в вечеру, объяснил, что в Питере не произносят
слово «бордюр», а курицу принято называть «курой». О том, что
«шаверма» – это шаурма, я догадался сам.

Утром следующего дня Немцев спросил меня, как прошла ночь. И вообще
– о впечатлениях.

– Нормально прошла, – ответил я. И соврал:

– У вас здесь красивые девушки.

Девушек той ночью я видел немного. Точнее, ни одной. Видел утром
двух, они сидели напротив меня в вагоне метро, жевали что-то неаппетитное
и запивали «Балтикой-девять».

– Ну, это же питерские девушки! – расплылся в улыбке Немцев.

– И дома у вас... как корабли, – вспомнил я непроходимую лужу
в подъезде.

– Ну это же питерские дома!

– Ещё комары у вас... странные. Наш пожужжит, сядет на стену и
ждёт, когда его прихлопнут. А эти – невидимые, воют всю ночь под
ухом, как «мессершмиты»...

– Ну это же питерские комары! – не унимался Немцев.

Страстью Немцева оказалось общение с иностранцами. Финнов он презирал,
с немцами панибратствовал, перед американцами заискивал. Однажды,
выпивая, хлопнул одного сотрудника-американца по спине, попал
по затылку. И у американца выпал, упал на мраморный пол и разбился
глаз. Глаз американца оказался стеклянным.

Ещё там были Тулова и Стрельцова – две продавщицы-психопатки.
Стрельцова носилась по офису, как после хорошей дозы амфетамина.
Иногда вбегала в комнаты мимо дверей – грохот сменялся громким
коротким «Блядь!», и, снова – удаляющийся цокот каблуков. У Стрельцовой
был среди продавцов самый большой торговый оборот и самая маленькая
прибыль: как правило, она продавала всё в «ноль». Помню, она продала
куда-то в Новгород полноцветный копир; прибыль с продажи составила
семь долларов... Тулова была молчаливой и настороженной, как пружина.
В углу, где она сидела, притаилась сама Злость. Однажды неповоротливый,
как барсук, Женя Сивко наступил Туловой на ногу... Грохот несущегося
с огромной скоростью поезда не смог бы заглушать этого визга и
водопада ругательств.

Тулова дала мне почитать книжку Татьяны Толстой. «Кысь». Я полистал,
подумал: хуйня какая-то. Я так и оставил книжку лежать у себя
на столе. Через два дня книжка пропала: Тулова забрала её обратно.
Я всё боялся, что она обвинит меня в пропаже книжки, но она после
того, как я отказался читать толстовскую «Кысь», кажется, потеряла
ко мне интерес. Слава богу. У Туловой были маленькие и острые,
как у собаки, груди. Запястья, покрытые белым пухом. Жидкие рыжие
волосы. Ко всему она была антисемиткой и путалась с тем, одноглазым,
американцем.

И все они просто с ума сходили от мобильных телефонов.

Звонки мобильников действовали на них, как дудочка Нильса на крыс.
Услышав звонок на улице, они останавливались и пялились на владельца
телефона так, как, наверное, смотрели бы блокадники на человека
с буханкой хлеба подмышкой. ОНИ ЧАСАМИ МОГЛИ ОБСУЖДАТЬ ПРЕИМУЩЕСТВА
ТЕЛЕФОННЫХ МОДЕЛЕЙ! Ни у кого из них при этом телефона не было:
тогда иметь мобильники могли позволить себе единицы, и никто из
моих сотрудников к ним не принадлежал. Мобильный телефон был только
у нашего директора. На планёрках директор клал его на стол перед
собою. Сотрудники смотрели на телефон, как кролики на змею, молчали,
слушали...

Первой из них телефон приобрела Стрельцова.

Утром я пришел на работу и увидел, что все как-то очень возбуждены.
Блядь, все были просто очень-очень возбуждены. Обычно так бывает,
когда кто-нибудь внезапно умрёт. Или кого-то уволят. Но причиной
оказалась всего лишь Стрельцова, которая ходила с мобильником
по офису, не выпуская его из рук. Мобильник был хорош: маленький
женский «эриксон». Периодически мобильник начинял пищать. Под
всеобщее оханье, Стрельцова выжидала четыре звонка, после чего
нажимала кнопку, подносила телефон к уху и говорила: «Аллоооо»...

Затем Стрельцова отлучилась в туалет и нечаянно утопила телефон
в унитазе.

Она стояла рядом с унитазом и плакала. Вокруг неё и унитаза сгрудились
сотрудники. Все подавленно молчали. Где-то там, в канализации,
пищал телефон. Один звонок, два, четыре, восемь...

Первым не выдержал Немцев. Он снял пиджак, закатал правый рукав.
Протиснулся к унитазу, опустился на колени и засунул руку по самое
плечо туда, в сточную трубу. Он шарил там рукой несколько минут.
Затем вытащил руку, поднялся. Покачал головой: мол, всё, больной
уходит от нас...

К унитазу сел Сивко.

Они все посидели там, рядом с унитазом. Все восемь человек. У
всех восьмерых правые руки были испачканы мочою Стрельцовой.

Меня вызвал директор и спросил: что там, в туалете, за хуйня?
И, не слушая объяснений:

– Пойди разберись.

И я пошел разбираться.

Я подошел к унитазу. Все расступились. Все стояли и смотрели на
меня с надеждой.

Я протянул руку вперёд, дёрнул ручку слива, спустил воду. И перестало
пищать.

Мне хотелось в Москву.

Последние публикации: 
Пир на весь мир (31/01/2005)

X
Загрузка