Рейтинг публикаций

С чего-то я давно вбил себе в голову, что мои успехи должны вызывать ликование у моих друзей и знакомых. Это, считал я, должно придавать значимости им самим. Борис, кстати, говорил мне, что хвастал своим соседям по поселку, какая фигура приезжает к ним из Москвы. Поэтому в первые встречи я продолжал роль успешного драматурга

Втыкали в каменистую землю перочинные ножички. Часто ножички втыкались в камни, летели искры, и ножички отскакивали своими острыми (тупыми) лезвиями в детей, которые с воем отпрыгивали в сторону, но ножички все-таки иногда попадали в детей, нанося им повреждения.

Отношения между мужчиной и женщиной наполнены таким же подтекстом, как и хорошая драматургия. А я все-таки считаю себя неплохим драматургом. Во всяком случае, владею подтекстом. Как раз то, что нужно, чтобы добиваться желаемого в «жанре» отношений между мужчиной и женщиной. Женщины ведь тоже говорят не то, что думают.

Почти осень – август висит на волоске, и нескольким дням не составит труда перерезать его.

Только дома я еще как-то могу быть собой, а больше нигде.

...в наказание за суету скоро потухнет солнце.

"Итак, нас интересует слово "притча". Мы не заглядываем в словарь. Мы – не олухи какие-нибудь, мы можем и своими мозгами пошевелить. Итак, мы думаем. Слово состоит из двух слагаемых. "При" - это приставка, и "тча", ни что иное как производное от слова "течет", то есть, "все течет, все изменяется". Если у всякой истории есть несколько смыслов, то у притчи он один, но постоянно меняется. Когда ты начинаешь рассказывать или слушать притчу, ты думаешь об одном, а когда заканчиваешь, думаешь уже совсем об ином. Вот и вся премудрость."

То, что было для взрослых праздником, по незнанию делалось для меня многодневным царством ужаса...

Что я знаю про Мордаблу?
Начнем с дородовых воспоминаний. Я был проточеловеком, прошедшим посмертные процедуры: существо абсолютной пустоты. Ничего не способно удивить, никаких эмоций ни по какому поводу, кроме одного желания: обрести утерянный смысл.
Возникает Мордабла.

Теперь я знаю - даже в середине ХХI века состояние души отдельного человека всегда затаенно-паническое. Страх присущ, как мне теперь уже кажется, и неодушевленным предметам: боится чего-то пластиконовая улица, тускнеют от страха трапсеновые, с мягким светом, фонари. Норовят поскорее прошмыгнуть в подземные убежища приземистые бронированные мобили. Даже старинные уцелевшие здания словно бы напряглись в неведомом ожидании всеми своими архитектурными узорами

Мой больничный дневник оказался сцепкой многих вопросов, точней, он неожиданно породил для меня такие вот вопросы: имел ли я нравственное право его публиковать?

...третья стадия [утомления]. Она начинается при общей работе с «человеком простым» Он либо захватывает всю работу сам, на практике подтверждая теоретические доказательства, что меня на свете нет, либо полностью отстраняется от нее – окукливается, уходит в сторону. И все это, как правило, молча, без объяснений. Эта несогласованность действий меня всегда дергает, нервирует, бесит. (...) В деревне я старался держаться от людей подальше именно из-за этой нервотрепки.