София. В поисках мудрости и любви

 

Первое свойство Ее — в непостижимости первопричины, той самой, что не познается,
Невообразима Ее беспредельность, та самая, что бесконечной длиною зовется,
Тончайшая сила Ее неуловима, та самая, что незримо на вещи влияет,
Сущность Ее невыразима, та самая, что души бессмертием наделяет.
Единосложной Ее называют, ибо Она пребывает повсюду на свете,
И многосложной Ее называют, ибо Она отражается в каждом предмете.
Неведомо-беспредельная-незримо-нерожденная-едино-и-многосложная, так Ее называют.
  Дэви Упанишада, 26

 

 

Эпизод первый.

На берегу реки. Расставание.

 

Земля, орошенная дождями, сверкающая лучами радуги, переливалась в солнечных разводах и одевалась в дымку весенних трав, оборачивая свою нежную, дочерна загорелую кожу в роскошное сари, расшитое крупными жемчугами подснежников, мелким бисером веретениц, золотыми нитями калужницы. Каждая ее пора источала елейные благовония и пробуждающие душу бальзамы. От дуновения ветра травянистый наряд на ней вздымался в точности так, как приподнимается белый пушок на животе возлюбленной, испытавшей исступление среди бесконечных ласк и упоительных поцелуев.

Вечно юная красавица земля, влюбленная в бирюзово-синие небеса, вновь лежала и вздрагивала под лучами солнца. Она дышала полной грудью, что-то шептала и воздавала ему свои бесценные дары. Дышала так часто и радостно, что ресницы ее наливались теплой росой, с влажных губ ее слетали звуки истомы, а сладкое молоко бархатистых одуванчиков начинало сочиться из ее набухающих сосцов. Дикие пчелы, опьяненные ее чистым нектаром, кружили над лепестками медуницы, над душистым мохом, над валунами речных камней. Журчанье родниковой воды, голосистые трели птиц наполняли заповедные места жизненной силой, вещая сокровенные тайны природы потоками божественной Савитри-мантры, и этот божественный напев раздавался отовсюду. Возносился к самым высоким облакам, проникая в иные миры, вливаясь в зыбкие миражи необозримых просторов.

Как мимолетно все это было — мимолетно и неповторимо. Словно первые проблески сознания, словно впечатления такого далекого и светлого детства, как необъяснимые слезы любви, как переполнявшая душу уверенность в исключительной вечности, в бессмертии всего того, что тебя окружает. Как незабываемо было предвосхищение того огромнейшего чуда — того будущего счастья, того неизвестно откуда взявшегося послевкусия бесконечности бытия, которое вновь ощущалось так отчетливо… Гораздо отчетливее и ближе, чем обрывистые отголоски рассуждений, звучавших из уст многочисленных существ, так много говоривших о смерти, о любви, о свободе и даже не понимающих, не успевающих прочувствовать в толчее себе подобных что есть жизнь настоящая.

Здесь, на берегу этой древней реки, в словах о вечной любви, о вечной жизни не было никакого обмана. Для тех, кто слышал эти слова в благоговейном трепете безмолвия, в неподвижности уст, каждое краткое мгновение уже содержало бесконечность времени и вечность жизни, и весь неизъяснимый смысл всего сущего и всего того, чего никогда не могло быть.

Наверное, поэтому они просто лежали, соприкасаясь ладонями, наслаждаясь присутствием друг друга на этой земле. Они знали, что скоро все переменится. Придет в движение, наполнится суетливой скоротечностью событий. Они знали, что волна мирского безумия скоро их захлестнет, и они расстанутся навсегда. Они забудут обо всем, что с ними было, станут совсем другими, как становятся совсем другими поля, с которых выветривается запах весеннего первоцвета. Они окажутся по разные стороны реки, и никто не узнает об этом, никто не скажет, что это была за река и где она протекала. Русло ее постепенно высохнет, как однажды высыхают слезы на щеках, и воды ее навеки исчезнут, как навеки исчезли с лица земли священные воды Сарасвати.

— Скажи, ты ведь мой, да? — спросила она так, как может спросить только ребенок, переживая неизбежность своего отчуждения, боясь потерять то, без чего не может больше быть самого детства… и не зная, как это остановить.

— А ты? Ты бы хотела быть моей? — отозвался он, припоминая собственную жизнь и самого себя, словно забытый сон, в существование которого он всегда отказывался верить.

— Конечно, твоя. Чья же еще?

— Значит, я твой, а ты моя, что бы с нами ни стало.

— Как жаль, что мы не можем быть вместе всегда.

Он закрыл веки, и горечь былых страданий вновь подступила к его сердцу.

— Быть вместе и быть вместе всегда — не одно и то же, хотя эти две вещи — одна и та же не-вещь. Понимая одно, перестают понимать другое, и достигая чего-то, мы всегда что-то теряем.

— Но почему в этом мире нет места для нас двоих? Почему люди обречены совершать одни и те же ошибки?

— Когда-нибудь ты все поймешь. Ты все поймешь и объяснишь все эти не-вещи без слов. Ведь ты и есть объяснение всему.

— А если я хочу понять все прямо сейчас? Вот так просто — взять и понять?

— Боюсь, это невозможно.

Она обиженно хмыкнула и отвернулась от него, насупив брови. Если она задала наивный вопрос, ему следовало поступить столь же легкомысленно, придумав, возможно, еще более наивный ответ.

— Ну, ладно, не дуйся на меня, — чуть улыбнувшись, сказал он и нежно коснулся ее спины и плеч. — Если очень сильно захотеть, можно все понять сразу, прямо сейчас! Иначе вообще ничего никогда не поймешь. Можно прожить много жизней, и ничего не узнать о жизни. Можно много раз любить, и ничего не узнать о любви. Все эти тайны будут оставаться недоступными целую вечность, если однажды не понять их сразу.

— И как это можно сделать? — с радостным удивлением в глазах развернулась она к нему.

— Над этим можно думать всю жизнь, каждый день пытаясь понять все сразу, каждый день совершать открытия и убеждаться, что знаешь еще недостаточно, чтобы понять все сразу.

— Так нечестно! Ты обманываешь, получается, что узнать все тайны сразу невозможно.

— Может, это и есть самая главная тайна? Если ее разгадать, то все сразу станет понятно. Магия вечной любви не может прекратиться — она всегда будет оставаться тайной, которая приоткрывается только влюбленным сердцам.

— Думаешь, эта самая тайна никому не может открыться полностью?

— Не нужно все знать, чтобы влюбиться. Никто не видит полностью красоту девушки, когда влюбляется в нее без памяти. Для любви это не так важно. Важно то, что ты живешь в этой вселенной, и вся эта вселенная живет внутри тебя, частичка каждого существа, каждой живой души. Это значит, что частичка и моей души тоже живет в тебе, а во мне — частица тебя. В этом и состоит познание добра, которое всегда побеждает зло.

Она улыбнулась, набросила на него гирлянду из полевых цветов, которая висела у нее на шее, посмотрела ему в глаза, а затем вдруг спросила:

— Как думаешь, что будет с нами потом, когда нас больше не будет?

— Не знаю, может быть, однажды про нас напишут книгу.

— А потом?

— Потом? Потом пройдут сотни лет, и наша история превратится в сказку.

— А что будет потом? — не унималась она, прислонившись к нему всем телом.

— К тому времени все человеческие языки изменятся. Никто не будет помнить наших имен, и сказание станет мифом, о скрытых значениях которого будут спорить мудрецы. Невежды будут его осуждать, а бездари высмеивать как суеверную небылицу.

— И тогда мы, наконец, перестанем существовать?

— Да, тогда мы скроемся от всех, сбросим оковы существования и будем жить в каждом сердце, которое терзается несбыточной любовью, — прошептал он в ответ тихому шелесту трав и одинокому всплеску воды.

Так завершился их разговор на берегах полноводной реки среди невесомо парящих камней, цветущих долин и водопадов, потоки которых устремлялись вверх и текли в обратную сторону. Так они расстались, чтобы заблудиться в бездонных глубинах вселенной, обратиться в иллюзорную сущность, в потустороннюю прану, в одинокую частицу бесконечно удаленной души где-то там, в неописуемой тьме мирозданий.

X
Загрузка