Нулевой урок, или Закат Европы (20-24)

 

 

 

Глава двадцать первая

ПО ШПЕНГЛЕРУ

 

Господин Жак был доволен разговором с Николаем. К счастью, разговор не затянулся и занял всего минут сорок, а как истинный француз господин Жак отчаянно скучал, если деловые встречи затягивались и, что самое ужасное, отнимали время от обеда или вынуждали отложить назначенное свидание. Слава богу, этого не произошло. К тому же, благодаря откровенности собеседника, он достиг своей цели: убедился в существовании русского эмигрантского подполья. Чего стоит один этот подвал с жуткими трубами, напоминающий Бастилию. Теперь господин Жак мог смело писать об этом отчет для газеты, заказавшей ему материал на первую полосу, и параллельно – справки во многие заинтересованные ведомства, занимающиеся сбором подобной информации.

Кроме того, ему было чертовски приятно побеседовать с этим клошаром – опустившимся типом, которому не откажешь в живости ума, вкусе к самым рискованным парадоксам и интеллектуальном блеске. Собственно, везде есть клошары – и в Париже, и в Риме, и в Берлине – везде. Но чаще всего они не поднимаются выше полуживотного существования и просто тупо бездельничают, ничего в это не вкладывая, но у этого – о-го-го! - есть философия. Да, своя философия, знаете ли. И это кажется тем более отрадным при общем интеллектуальном и духовном вырождении России. Россия, которую Шарль де Голль называл некогда вечной,  похоже, забыла о вечности и стала потворствовать вкусам нового класса мещан и мелким, сиюминутным, низкопробным запросам оболваненной толпы. Культура опустилась до уровня ресторанной обслуги. Нынешняя духовная пища России – та, которую блудный сын пожирал в корыте вместе со свиньями (господин Жак уже смаковал фразы своей будущей статьи).

Собственно, это и заставило Николая стать клошаром и уйти во внутреннюю эмиграцию. Он сам в этом откровенно признавался. Смутили господина Жака лишь некоторые промелькнувшие у него высказывания… вернее, даже недосказанности. Нечто смутное и туманное о судьбах Европы и будущем западной цивилизации – недосказанности явно не для газет. Они-то и требовали уточнения, смягчения и корректировки, а господин Жак был на этот счет мастер, умел слегка повернуть, немного сгладить и придать пристойный вид самым острым, вызывающим суждениям.

Поэтому он слегка затянул прощание с Николаем, помедлил перед тем, как окончательно пожать ему руку. Он еще раз огляделся, нагибаясь под низкими сводами, прислушался, как булькает вода в трубах, любезно улыбнулся этой женщине по имени Жанна (жене, любовнице, секретарю?) и – дабы был повод вернуться к начатому разговору - осторожно спросил:

- Извините, мой вопрос деликатный: могу я предложить вам немного денег? Разумеется, в счет гонорара, который я получу за публикацию нашей беседы.

- Денег? – переспросил Николай несколько рассеянно, словно до конца не осознавал, о чем речь. - Ну, пожалуй, пожалуй… хотя я в них не особо нуждаюсь. Так, по мере надобности…

- Еще раз извините. На какие же средства вы живете?

- На все золото мира. – Николай похлопал ладонью по стенам, словно они были выложены из чистого золота и должны были издавать мелодичный звон, но почему-то не издавали.

- Вы шутите? – спросил господин Жак вместо того чтобы рассмеяться, как обычно смеются шутке.

Заметив, что его ответ не удовлетворил гостя, Николай немного поправился:

- Ну, если угодно, на золото партии. Вообразите, что я волею случая оказался его тайным хранителем.

- Воображаю. Очень интересно. Об этом можно написать?

- Валяйте.

- Благодарю. Так какое будущее вы предсказываете… предрекаете Европе? – Господин Жак посмотрел на Николая с лукавым озорством, отдавая дань юмору, с которым тот чуть ранее уже высказался на эту тему.

- Европе? Да, собственно, ее уже и нет, Европы-то. Брюссель, что ли, Европа-то? Или Берлин? Ха-ха-ха! Европа снова похищена, только похитители другие, из-за океана…

- Ну уж, ну уж… Может, вы не будете столь категоричны? Все-таки есть имена…

- Имена, которые приобретают значимость лишь при их произнесении. Не больше того…

- Хм, остроумно замечено. Однако позвольте с вами не согласиться. Конечно, у нас свои сложности, прежде всего эти беженцы, будь они неладны… но все-таки мы живем.

- Нет, вы уже не живете…

- Как же это, позвольте? Вы меня удивляете… даже смешите… Вот я перед вами стою, руки есть, ноги есть и голова на плечах. А ведь я европеец. Пока еще, слава богу, не труп. Или вы так не думаете?

- Я вообще стараюсь не думать. Смотрите-ка, уже закат… - Николай стал приглядываться к узкому подвальному окну, окрашенному вечерним багрянцем. – День-то и пролетел…

- Ах, это нечто иносказательное, по Шпенглеру, как я понимаю, хотя в оригинале его книга называется несколько иначе, и никаких закатов там нет. А то всем тут, видите ли, полюбился этот закат…

- Не особо-то и полюбился. Я, к примеру, оплакиваю Европу. Стенаю и лью горькие слезы.

- А Россия? Разве в России лучше? Только не читайте мне Тютчева…

- Не буду.

- Что не будете?

- Читать Тютчева. Вы же просили…

- Ну, прочтите, прочтите, если вам хочется. Я потерплю.

- Нет, сейчас читать нельзя. Надо выждать. Сейчас не то время.

- Да что у вас тут происходит?  Объясните, наконец. Что происходит в России?

- Нулевой урок, - произнес Николай так, как будто после этих слов оставалось лишь проводить гостя до двери и попрощаться с ним.

 

Глава двадцать вторая

ВОСКРЕСШИЙ НАПОЛЕОН

 

Не понимая, что происходит с Николаем, Жанна ни о чем его не спрашивала, а лишь жадно всматривалась в него, когда он был чем-то занят (хотя на самом деле его ничто не занимало) или сидел на топчане, покрытом безрукавкой, отрешенно куда-то глядя, и этого не замечал. Всматривалась и старалась понять, изо всех сил старалась и тогда находила ответы, но находила как бы глазами: вот у него глубокая морщина по всему лбу, плотно сжатые губы, потухший взгляд, поникшие плечи, опущенные уголки рта. Осознать же умом все равно не могла, поскольку не находила причину для того, что она могла бы назвать хандрой, апатией, упадком духа. Не могла тем более потому, что Николай сам никогда не признавал никакой хандры, никакой апатии, никакого упадка и ее призывал к тому же. И Жанна послушно следовала этим призывам, старалась ему угождать своей покорностью, и вот получалось, что она, следовавшая, оказалась более стойкой, чем он, призывавший. Этого быть не могло, поэтому она и предпочла удовлетвориться тем, что просто чего-то не понимает, но это удовлетворение было мнимым и не избавляло Жанну от тревоги, навязчиво преследовавшей ее.

В конце концов, она смирилась с тем, что ничего не понимает, и отбросила попытки понимания, а вместо этого решила действовать. Решила и тотчас растерялась, поскольку не знала, что и как ей делать. Единственным осмысленным и разумным действием было – поехать к Полине Георгиевне, все ей выложить - рассказать, а уж там как получится. Может быть, Полинька Сакс ей что-нибудь подскажет, посоветует и объяснит.

Полина Георгиевна встретила  ее с тем же внимательным, выжидающим взглядом, который не позволял ей сказать о своем (хотя у нее тоже наболело) и уступал право на высказывание Жанне.

- Что, поболтаем, как всегда? – спросила она, придавая привычный смысл выделенному голосом слову. – Что у нас там? Что-нибудь с ним произошло?

- Ничего. В том-то и дело, что с ним ничего не происходит. Стоячая вода. – Жанна застыла без движения, словно и сама оказалась по горло в стоячей воде.

- Может, он думает?

- Он всегда думает, но сейчас это нечто другое.

- Тоска? Депрессия? Упадок духа? Мировая скорбь?

- Я могу сказать, что тоска или мировая скорбь, но мне это ничего не даст, а тебе не объяснит. Мне надо решить, что делать.

- Увези его куда-нибудь. – Полина Георгиевна стала продувать носик чайника, закупоренный пробкой из скопившихся чаинок, - продувать, искоса посматривая на Жанну.

- Он не согласится. – Жанна достала чашки.

- Оставь его на время одного.

- Будет только хуже.

- Ага, тогда вот что! – Полина Георгиевна сполоснула кипятком чайник и насыпала свежей заварки. - Скажи, что ты его разгадала, что он воскресший Наполеон, Петр Великий или какой-нибудь святой, к примеру Николай Чудотворец.

- Зачем?

- Чтобы его озадачить, вызвать недоумение, встряхнуть.

- Не поможет.

- Тогда развлеки его каким-нибудь простым, элементарным способом.

- Каким именно?

- Придумай. Или, в конце концов, посоветуйся с Лаурой. Она у тебя на выдумки хитра.

Больше они ничего друг дружке не говорили и чай пили молча.

 

Глава двадцать третья

КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР

 

В тот же день Жанна позвонила Лауре, и та (ее вдруг осенило) ей подсказала:

- Кукольный театр. Помнишь, у твоего итальянца, который не хотел на тебя тратиться, был кукольный театр?

- Ну, и что?

- Пригласи его.

- Зачем?

- Чтобы он устроил для Николая спектакль. Пусть его куклы дубасят друг дружку по голове и орут истошными голосами.

- Ты считаешь, это его развлечет?

- Не знаю, развлечет или нет, но он хотя бы из вежливости улыбнется, а там глядишь и развеселится.

- Как-то я в это не верю.

- Не веришь, потому что ты сама засохла от тоски. А ты возьми и попробуй.

Жанна разыскала, вызвонила по старым записным книжкам своего итальянца, долго его уговаривала, уламывала, упрашивала и наконец все-тки упросила его дать спектакль в подвале. И лишь только она собралась загадочно, с интригующей улыбкой, полунамеком поведать об этот Николаю, как услышала от него:

- Не надо. Поблагодари его и скажи, чтобы не приезжал.

Жанна обомлела от удивления, закашлялась и широко раскрыла глаза.

- Откуда ты знаешь?

- У тебя на лице все написано.

- Ты и впрямь Николай Чудотворец. Так тебя зовет моя Полинька Сакс.

- Ну, до Николая Чудотворца мне далеко. Кишка тонка.

- Тебя что-то тревожит? У тебя мировая скорбь? Почему ты перестал собирать по дворам выброшенные книги?

- Потому что все это иллюзии и мечты. Никакого сакрального могущества книгам уже не вернуть. Вздор! А мне пора собираться.

- Куда? – спросила Жанна, впервые за долгое время услышавшая, что он куда-то собирается.

- В булочную за хлебом, - ответил он и так же впервые за последний месяц улыбнулся.

 

Глава двадцать четвертая

ЭПИЛОГ

Николай умер ровно через год, но не семнадцатого, а девятнадцатого августа: он ошибся на два дня. В разговоре Жанны с Полинькой Сакс эта ошибка была истолкована так, что Николай все же не провидец, не святой, хотя Жанна не раз порывалась, как говорится, причислить его к лику.

- Да, моя милая, и ты, пожалуйста, не спорь и не перечь. Терпеть этого не могу. Не святой, а поэт, и, ты уж мне поверь, это не хуже. Читала бы побольше книг, то и сама знала бы: не хуже, не хуже.

Умер Николай в Боткинской от странной и редкой болезни - воспаления легких. Странным оно оказалось потому, что его не сразу распознали (признаков особых не было), поздно спохватились и потому запустили. Как ни старались врачи, спасти Николая не удалось.

На похоронах, помимо Жанны, были обе его жены (со второй – Варварой Никитичной – Жанна до этого познакомилась: простая женщина, баба в домотканом платке), Полинька Сакс, Лаура Фокина, принц Ниронг. Маленькая принцесса, его сестра, специально прилетела на похороны из Бангкока.

После похорон поминали Николая в подвале. Буба сжалился, разрешил, хотя подвал уже был сдан в аренду другим бездомным.

Через год Жанна вышла замуж за принца: то-то было разговоров в Бирюлеве, то-то судачили, судили и рядили. Молодожены улетели в Бангкок и забрали с собой все собранные Николаем книги (книг было так много, что их пришлось отправить грузовым рейсом). Жанна на правах принцессы стала жить во дворце, среди золота, серебра, драгоценных камней и невиданной для Бирюлева роскоши. Жанне отвели  свои покои с резным бюро на гнутых ножках, огромной кроватью под балдахином, принц назначил ей высокое содержание, но она держалась учтиво, скромно и тихо, на себя почти ничего не тратила. Много читала и накопленные деньги собиралась потратить на свою заветную мечту - Царство добра и справедливости, которое когда-нибудь будет создано – если не в России, то здесь, на тайской земле или где-нибудь по соседству, в Мьянме, Лаосе или Малайзии.

 

1 декабря 2017 года

X
Загрузка