Территория невидимок

 
 
 
 
 
 
Уран в 38
 
как прекрасен ее пупок.
такие изящные выемки находишь в бракованных свечах
или на стволах вишен — место, где обнажилась кость,
отмерла старая ветвь или передумала рождаться новая.
узкие джинсы — когда развешивает их на стуле —
похожи на картонные цилиндры внутри рулонов.
босоножки на высоких каблуках —
жилистые царицы-скорпионши
с выводком жал, выкрашенных черно-алым.
и главное — глаза. глаза... там всегда
мреют и плывут зеленовато-серые рассветы
инопланетные,
или угасают янтарно-жемчужные закаты
безлюдные.
таинственная планета, и жизни — разумной, хищной —
на ней нет,
или она ловко прячется от меня
за границами век, за туманами и озерами.
иногда промелькнет пятнистый монстр страсти,
точно перед объективом дискавери,
но отвлекают пыльно-шелковые облака,
темное пульсирующее солнце.
ее красота отзывчива и тепла — будто трон с подогревом
или электрический стул с подушечкой от геморроя.
заботливая красавица,
не трепанированная зубчатой самовлюбленностью, —
это редкость: так бриллиант в кольце
искренне переживает, если ты порезался
во время бритья. кто же ее создал,
подарил мне?
все вещи в доме пахнут ароматным уютом,
и даже гладильная доска — близорукий птенец птеродактиля —
смотрит на меня великодушно.
а почему бы и нет?
во мне скопилось так много любви — как радия в закромах
миролюбивого диктатора.
пора уже устроить небольшой термоядерный взрыв
семейного счастья.
 
 
 
 
 
снежные русалки
 
идем сквозь снегопад. вечер.
то ли улыбаюсь, то ли кривлюсь. плотная тишина
проступила, как белые вены в синем воздухе,
стеклянная кожа покрылась пупырышками —
и мягкий хруст твоих сапожек. ты мне что-то говоришь
(о проросшем луке, о пользе рыбьего жира),
а слова косо и глухо врезаются в снежное марево,
как бревна сплавляемого леса по ночной реке,
но я отдаю тебе сколотую часть головы с ухом,
как ручку от разбитой чаши — сам же слушаю снегопад,
заповеди снежинок: не люби, кружись, избегай
тепла и тогда попадешь после весны в ледяной рай...
брр… сколько же миров, которые мы никогда не поймем
и они не поймут нас. держимся за руки
(потертая медная бляха «влюбленность»),
сплющиваем пропасть между нами, а снегопад
киянкой тополей
забивает огни, электрические гвозди, золотых ежей
в густую тьму, отороченную насыщенной синевой,
и движется снег с подветренной стороны на деревьях —
шевелят плавниками снежные русалки
на черных ветвистых стволах,
но они счастливы! господи,
сколько же вокруг снежинок — снаружи и на ребрах… внутри
мы — полубоги — идем сквозь рваные сети зимы,
а сумасшедший разбрасывает почтовые марки
с сенбернарами, как конфетти...
 
 
 
 
 
* * *
 
...срез бескрайнего океана. а там…
а там мертвые небоскребы клубятся в бездне
под нами, косяки сонных рыб замерли над проспектом,
как подростки с листовками,
и церковь, точно космический корабль, покрытый илом.
и грациозно проплывают лица-медузы —
люди, которых мы когда-то любили...
 
 
 
 
 
* * *
 
утренний воздух
пахнет мокрой солью и ненаписанным стихотворением,
чмокает холодильник беззубыми деснами,
и ты вспоминаешь спиной сознания —
река из детства, широкая в бедрах, легла на спину.
точно дохлые коровы после наводнения,
дрейфует весенний снег в черных проталинах,
а выше нахохлился, как совенок, твой родной городок —
там жирафы из красного кирпича пятиэтажек
мерно пожирают плоды со спутникового дерева.
это не грусть, не ностальгия, не мысли ни о чем —
это принцессе в гареме приснился отчий дом, и она
еще не стала частью эротической сороконожки,
покорной, подлой, коварной.
 
 
 
 
 
***
день странный, гнетущий и неподвижный, 
и в то же время легкий, плоский, как высохший клоп. 
трава на лужайке играет в заключенных, 
скованных одним фотосинтезом. 
и яркие пятна тюльпанов плотоядно бросаются в глаза –
гетеродонтозаврики с напомаженными пастями.   
по любой теории вероятности – всё это невероятно. 
ты, я, мы, хмуро-солнечный день 
под жемчужным облачным полиэтиленом,  
мыльный пузырь, который отказывается лопаться. 
и радужная пленка прочней, чем кожа ската. 
ты смотришь по-женски вопросительно,
но нет, я здоров, любимая, я здоров,
а вот все формы жизни – звездная болезнь вселенной, 
и время её вылечит – вылечит от нас. 
смотри же, как красиво срываются в голубую пропасть 
вальсирующие пары скворцов.
давай же обнимемся. просто так.
 
 
 
 
 
* * *
 
жизнь — как рукопись, которая растет сама по себе,
вермишель, брошенная в кипяток бытия.
набухает словами, и ты сам не знаешь —
опубликуют? что останется после тебя?
нелепая ария детского вранья.
 
 
 
 
 
* * *
 
вечность проплывает мимо
величественно и презрительно, как гренландский кит.
эти брызги, минуты, секунды — смотри, они твои…
нищая форма жизни...
но я улыбнусь: на ваших прочных космических крейсерах
миллионолетья
никого нет, а звезды бессмысленны — ядерные плевки.
все планеты сногсшибательно мертвы
и ядовиты.
смотри, вечность, на нашем утлом плоту
из плоти, кредиток и быстрых слов
кипит жизнь, борщ и любовь...
 
 
 
 
 
* * *
 
прошлое — территория невидимок.
мы брели по мелководью — лики ступней —
брели по лезвию искривленного меча,
и закат разливал золото по травам —
подсолнечное масло в зеленые бокалы...
 
 
 
 
 
***
так в юности высовываешь голову 
из окна дребезжащего трамвая.
и теплый ветер бьет по коренным зубам, 
будто невропатолог молоточком по коленям. 
заливает в твою глотку расплавленный хрусталь,
а ты, счастливый фальшивомонетчик, ухмыляешься,
задыхаешься, щуришься, 
и об твою голову с глухим звоном 
разбиваются воздушные замки –
разлетаются на пузырчатые осколки кислорода, а тебе 
так хочется жить – до сказочной жути, 
до нежного озноба, 
от неземной тихой радости
бурлит оптимизм – золотое озеро с пираньями, 
в которое забрела глупая раненая корова.  
и ты летишь в карете, обвязанной пачками динамита, 
сардельками смерти, и за тобой 
бархатно, штриховано тает бикфордов шнур,
ты знаешь – огонек тебя не догонит,
а когда всё же догонит – ты встретишь тихий 
шипящий сквозняк лицом к лицу: 
револьверное дуло, приставленное к дверному глазку,
чтобы запечатлеть последние картинки
в чудном, разлетающемся мозгу –
на живые, хнычущие осколки.

 

Последние публикации: 

X
Загрузка